— Обманул я Бонапарта: вышел со своею армиею из первопрестольной на Рязанскую дорогу, а потом совершил обходной маневр на старую Калужскую.
И, уставившись единственным зрячим глазом на царского посланца:
— А что, голубчик, в Петербурге не знают еще, что Москва сдана?
— Когда государь отправлял меня к вашей светлости, считалось, что под Москвою нам досталась победа бесспорная.
Кутузов высморкался в платок и пожевал губами. Голос его изменился, словно в горле встал комок:
— Под Бородином французская сила не сокрушила нашу.
— Держава, которая не утратила свою армию, еще не побеждена и вряд ли ее можно поставить на колени. Тому — множество примеров. Если бы вашей светлости удалось перед Аустерлицем убедить государя и австрийских генералов, что спасение армии выгоднее сражения, мы бы избавлены были от конфуза, — напомнил Чернышев главнокомандующему его давнюю боль.
Кутузов же ничего не ответил, а лишь как-то безвольно махнул рукой. Списал тогда молодой император все побитые орешки на его убеленную сединами, не раз уже пробитую вражескими пулями некогда красивую породистую голову. И крепко запомнил обиду, о которой тогда, в день проигранного боя, сам сраженный лихорадкою в Уржице, не сказал вслух.
Да то его обычная манера, императора — скрывать свои истинные чувства, коли они не разделяются другими.
Так поступил и с ним, Михайлой Ларионычем — после аустерлицкого поражения сослал в Киев на генерал-губернаторство.
Это потом, когда турок надобно было пожестче скрутить, послал скрепя сердце прославленного генерала их приструнить.
Ну, а на нынешний пост верховного попервоначалу долго не соглашался его, Кутузова, утверждать.
— Что ж, воля ваша. Что до меня, то вам известно мое мнение.
Видно, вспомнилось теперь Кутузову и это, коли не стал впадать в разговор.
— Постой, а не тот ли ты Чернышев, что искал меня тогда, под Аустерлицем, среди трех дорог? — всмотрелся светлейший в молодого полковника. — Теперь вижу — ты. Возмужал.