И я теперь не разделю свою власть ни с кем!»
Отпустив герцогиню Сен-Лё, Александр Павлович еще долго просидел неподвижно. Словно хотел остыть, дать сойти с себя ощущению чего-то неопрятного, что обволакивало самое последнее время его существо. И что какою-то липкою паутиной пыталось сегодня его оплести. Затем он встал, велел растопить камин — стало вдруг сыро и знобко — и послал краткую записку Меттерниху.
Когда тот через какое-то время явился, Александр Павлович показал бумаги, привезенные герцогинею из Парижа.
Меттерних не просто позеленел — в остолбенении он не смог произнести ни слова в свое оправдание.
— Я великодушен, — сказал император, — и не хочу таить злобу ни на вас, ни на кого бы то ни было еще. Забудем об этом, будто сего документа никогда не было. Нас ждут важные дела, с которыми надо кончать.
С этими словами он бросил бумаги в огонь.
«Прощайте. И если прощайте — то навсегда!»
Наполеон сидел за столом и старался выглядеть непринужденно и весело.
И лишь те, кто никогда не понимал его, могли бы недоуменно пожать плечами и сказать: эта веселость — наигранная и неискренняя. Как можно-де в такой день, когда рухнули все надежды и второй раз он потерял свой трон, быть безмятежным и радостным?
В какой-то мере он всегда был актером.
Разгром. Погибель. Конец. Но разве вся его жизнь не была одной большой драмой? Война — это каждый день смерть. Смерть самых верных друзей и тысяч тех, кого он называл пушечным мясом, но помнил, что они — живые люди, как и он сам.
Так что же, он никогда по этой причине не должен быть таким, как все люди?"
"Однако теперь был действительно особый день — он лишился всего и на сей раз бесповоротно.
Сам он вышел из кровавого месива, оберегаемый со всех сторон литым, как железное кольцо, сомкнутым строем его старой гвардии.