По рукам у них ходил оловянный стаканчик, в который бравый усач наливал что-то из большой бутыли.
Поручик вступил в круг.
— Ваше благородие, не побрезгуйте с нами, — протянул усач манерку. — Сливовицей прозывается. Да, признаться, позабористее нашей русской ендовой. Право, чистый спирт!
— А красного венгерского у вас, ребята, не найдется? — боясь спугнуть надежду, спросил Чернышев.
— А почто лихому кавалергарду да бабский напиток? — гогота ул круг. — Не гоже, вашбродь, право слово, замес то нашего кавалерийского напитка да сладенький кисель!
С языка готово было сорваться: «Царь занемог».
— Да то не мне красного винца. Я, ребята, с вами вашего крепкого хвачу — не впервой. А вот нашему батюшке-царю от вас бы в подарок — венгерского! Царь здесь, недалече. Так ему и передам — дескать, от храброго, ваше величество, вашего казачьего воинства! Так что как бы со всеми нами заодно — и сам государь-батюшка…
Круг точно взорвался:
— Значит, жив-здоров надежа!.
Темным рубином отливало вино в граненом хрустальном царском бокале.
Вилье осторожно отсчитал в бокал тридцать капель опиума.
— Теперь их величество будут спать крепко и во сне всю хворь как рукою снимет.
Чернышев вспыхнул, хотел возразить, что он и не думал ни о какой благодарности, что его порыв — от чистого сердца, но вместо этого только еще больше покраснел.
— Ступайте, ступайте, голубчик, — по-своему истолковал его замешательство придворный врач. — Можете положиться на меня: подобные услуги не забываются.
Похвала великого полководца
Итак, два императора уже почивали.
Местность, где он теперь находился, была полем боя. А поле боя он, непобедимый Наполеон, давно уже считал своим родным домом.
Сколько он выиграл сражений за свою тридцатишестилетнюю жизнь? Этого он не мог сказать наверняка. Но выигрывал каждое, которое давал он или давали ему.
Сегодняшнее было для него особенным.