Ты меня раздражаешь.
Неужели Изабель никогда не замолчит?! Прошла, кажется, целая вечность!
Джордан беспечно улыбалась парам, скользившим мимо, но втайне желала одного: чтобы танец поскорее кончился. Будет очень невежливо по отношению к Ноа просто повернуться и уйти, не так ли?
Ноа приподнял ее подбородок указательным пальцем и снова заглянул в глаза.
– Могу я предложить тебе совет?
– Валяй! – вздохнула она. – Предлагай.
– Тебе нужно подумать о том, как бы включиться в игру.
– Какая еще игра? – вздохнула она.
– Жизнь.
Очевидно, он еще не устал от попыток разнообразить ее жалкое существование.
– Знаешь разницу между мной и тобой? – не унимался Ноа.
– Лично я могу перечислить не меньше чем тысячу различий.
– Я ем десерт.
– И что это должно означать? – удивилась она.
– Только то, что жизнь слишком коротка. Иногда приходится сначала есть десерт.
Она понимала, куда он клонит.
– Ясно. Я предпочитаю наблюдать за жизнью, а ты – жить. По-твоему, мне необходимо сделать нечто спонтанное, вместо того чтобы все планировать заранее.
– Да неужели? – подначил он. – Что именно?
– Спонтанное, – повторила она.
– Может, просветишь меня?
Джордан понимала, что он ей не верит. Но как бы туго ни пришлось, она обязательно совершит спонтанный поступок, даже если это ее убьет. Есть ли в мире большее удовольствие, чем стереть улыбочку всезнайки с его физиономии? Да такое стоит любых жертв, даже если ее посчитают нелогичной.
– Я еду в Техас, – объявила она, подчеркнув свое решение кивком.
– Зачем? – удивился он.
– Зачем я еду в Техас?
Сначала она понятия не имела, что тянет ее в Техас, но, к счастью, соображала она быстро. И прежде чем он успел что-то сказать, Джордан уже ответила на собственный вопрос:
– На охоту за сокровищем.
Глава 4
Пол Ньютон Пруитт любил женщин. Любил в женщинах все: мягкую, гладкую кожу, женственный запах, чудесное ощущение шелковистых волос, щекочущих грудь, эротические звуки, которые они издавали, когда он дотрагивался до них.
Он не имел предпочтений. Цвет глаз, волос или кожи не играл никакой роли. Высокие, коротышки, тощие, толстые… ему было абсолютно безразлично. Все казались восхитительными, а для него каждая была неповторимой.
Но самую большую слабость он имел к тем, кто улыбался ему некоей особенной улыбкой, для которой невозможно было найти определение.