— А что ты, Тагир? Восемь лет жил с нелюбимой женщиной, а та, кто в твоем сердце, никогда тебя не простит. Ты останешься один. Твой род будет опозорен и вымрет, потому что ни одна женщина не запятнает себя браком с таким, как ты.
— Заткни пасть! — ярюсь, снова дергая за решетку. — Ты сдохнешь как собака!
— Зато я пожил как человек, Тагир, а ты, — жмет плечами, — чем можешь похвастаться ты? Я стар, мне ничего уже не нужно, но лучшие свои годы я прожил с осознанием, что получаю всё, что хочу, и обвожу всех вокруг пальца.
Его слова бьют не в бровь, а в глаз, но я не намерен выслушивать горькую правду о самом себе.
— Твой род тоже вымрет. Твоя жена и дочери сумасшедшие. Их поместят в психушку, откуда они не выйдут уже никогда. Никто не вспомнит о тебе, а если упомянут имя твоего рода, каждый будет считать своим долгом сплюнуть на землю в знак презрения.
— В таком случае я буду только рад, что такая же участь постигла род Юсуповых, — смеется он, запрокинув голову и скаля свои желтые крупные зубы.
Его гадкий смех преследует меня даже тогда, когда выхожу наружу. Наверное, я буду вечно помнить эти минуты. Душу перемалывают невидимые жернова, на сердце камень. Жгучая кислота ненависти выжигает нутро.
Кого? Кого ты ненавидел все эти годы, Тагир? На кого перенес ненависть и вину? Ясмину было ненавидеть легче, как сестру человека, покусившегося на родную кровь. Проще, чем мать, которая пошла на страшный грех. Проще, чем убитого друга, которому было никак не отомстить за надругательство.
"Меня колотит, кожа липкая от пота. Ноги несут прямо к черной подпалине, которая начинает блестеть влагой от капель дождя. Одна, другая.
Заслужил. И готов понести наказание. Состариться в застенках тюрьмы. Не увидеть белого света. Жить в позоре и заклейменным. Не видеть родных. Ноги подгибаются, падаю на колени, не ощущая боли. Ничего не ощущая. Чувства выхолощены.