А вот что вам пока неизвестно…"
"В общем, Звереву и ее мамашу, когда они в том ноябре пришли в детдом и принесли грудного ребенка, директриса по фамилии не запомнила. Сейчас говорит, что потом уже, после, ей медсестра сказала — она как раз в то время в Малаховке на соседней улице от Зверевых жила, — что это вроде дачники, ее соседи: жена и дочь инженера из кирпичной дачи. Ну, значит, сдали они ребенка. Директорша — она сейчас старуха уже, ей за семьдесят. Сотрудники из главка подмосковного ее допрашивали, нам помощь оказывали, сообщают: в маразм старушка еще не впала, кое-что помнит, хоть и тридцать лет уже прошло с тех пор, да… В общем, грудного было брать в детдом не по правилам — они стали отказываться, а Зверевы настаивали: дескать, имеем право отказаться от ребенка, и баста.
А мальчишка болен был, застудили они его. Директорша рассказывает: увидела, что температурит, — испугалась: не довезут такого до Москвы. Умрет еще ребенок, ну и пожалела, взяла, нарушив правила.
Выходили они его там, так он потом в детдоме и остался. Жил там до десяти лет, а потом… Директорша говорит, с трех лет уже музыкой стал увлекаться. У них учительница пения была хорошая — хор вела, с детьми старшими занималась, ну и этот карапуз стал приползать. Гены, видно, мать-то вон какая — гениальная, говорят, ну и сын, значит, в нее. На пианино стал он бренчать, учительница с ним занималась, потом в музыкальную школу в Люберцы стал ездить, а после отправили его, как одаренного ребенка, в интернат при музыкальной школе Гнесинского училища.
А потом в Гнесинское сразу поступил.
— А в детдом красковский больше не приезжал? — спросил Кравченко.
— Нет. Директорша говорит — сначала писал ей, затем все реже, реже и совсем перестал. А уже взрослым у нее объявился — она его сначала, конечно, не узнала, а потом… Вот с этого все и началось. — Сидоров оглядел приятелей. — Ну, остальное вам известно, а я оратор хреновый.
Кравченко кивнул Мещерскому:
— Давай, Серега. Ты это дело лучше нашего понял.
Через себя пропустил, можно сказать. Так что — микрофон тебе, а мы послушаем.
Мещерский, еще больше погрустневший от водки и от созерцания осеннего безмятежного пейзажа — озеро лежало у их ног, зеленое и прозрачное, и лес — по берегам — имел в его глубинах своего точного двойника. На верхушке кривой от удара молнии сосны каркал ворон.