Вековые липы и клены, полуразвалившаяся «господская» ограда, круглая клумба, а на ней георгины, львиный зев и душистый табак вперемешку с сочными сорняками. Бледнолицый, тихий с виду паренек в синем ватнике старательно подметал двор новенькой метлой. В песке у ограды рылись рябые куры. Серый кот — хвост трубой — шествовал по тропинке к пожарной кадке под навесом из шифера.
Скрипнула дверь, обитая дерматином, — на крыльцо дома вышла старуха в белом халате, косынке и войлочных тапочках с охапкой скомканного постельного белья.
Узрев ее, парень вдруг бросил метлу, запрыгал на одной ноге, издавая низкое утробное гудение — точно шмель или мальчишка, изображающий самолет.
— Не пыли, голубь, — старуха вытряхивала белье и запихивала его в черный пластиковый мешок. — И метлу подбери. Тебе Наталья Алексеевна что наказала делать?
Двор мести. Полоса-то твоя взлетная без сучка без задоринки должна быть. Во-от. А ты что ж? Как взлетать будешь, зацепишься. Вот истребитель твой и развалится. Как же это, а? Хорошо ли будет?
Парень послушно поднял метлу и снова принялся за работу.
— Вот, Наталья Алексеевна, знакомься. Это Вадим, — Сидоров подвел ее к Кравченко. А тот не преминул подметить, какими именно глазами (само влюбленное ожидание) завбогадельней смотрела на приосанившегося опера.
Сидоров был выше ее почти на две головы. И, представляя Кравченко, все норовил приобнять невзначай, утверждая свое преимущественное владение: смотреть, мол, смотри, остальное — не моги. Иначе — в морду.
Наталья Алексеевна, врач-психиатр и заведующая этого скорбного заведения, была женщиной «ясной» — из породы тихих, улыбчивых и явно знающих цену своему уму.
Крашеная, коротко стриженная блондиночка с нежной кожей, почти совсем не пользующаяся косметикой — ни к чему, свежесть и так — дар от бога, очень близорукие зеленые глаза, дымчатые очки-хамелеоны, тонкие длинные пальцы, полное отсутствие маникюра, а на безымянном пальце — серебряное колечко с бирюзой.
— Мы к вам за маленькой консультацией, — бойко выдал Кравченко. Надо же было что-то сказать, чтобы пресечь эту нежную идиллию. — Мы вам не помешали?
— Нет.