И даже булавка имела место быть, которой его с минуты на минуту могли проткнуть!
— Слышь, дядя, — шепотом, боясь шевельнуться, боясь напугать бандита, сказал Петруха. — Если тебе бабки нужны, так они в правом нагрудном кармане. Там много. И баксы тоже. Бери и уходи, только удостоверение оставь.
Преступник молчал, давая возможность жертве самого себя напугать, потому что когда тебя просто убивают, ничего не прося, не торгуясь, не запугивая, не угрожая, ничего не объясняя, — это внушает ужас. Люди не умеют умирать молча…
— Если тебе мало, я еще дам.
Тишина.
— Ну, ты чего молчишь? Чего молчишь?! — нервничал, стал заискивать, теряя самообладание, Петруха. — Скажи, что тебе надо?
Молчание.
— Зачем тебе меня убивать? Это статья. Я тебе и так всё отдам. Ты слышишь меня?
Легкое давление шила в ране. И страшное, до жути ощущение, что в любую следующую секунду это шило могут толкнуть вперед, легко, даже без напряжения, и оно проколет мышцы, скользнет по ребрам и войдет в сердце… Как иголка в подтаявшее масло.
— Ну, скажи, хоть что-нибудь скажи. Ну, или убей!..
Это была уже истерика, вернее, преддверие. Еще немного, и жертве станет всё равно, потому что быть в напряжении, ожидая смерть, долго невозможно.
— Не ори. Мне деньги не нужны. Можешь их себе оставить.
А что тогда? Что ему нужно? Что?
— Письмецо передать.
— Кому?
— Тому, кого ты охраняешь.
Кому?! К телохранителю на мгновение вернулась утраченная было воля. В него были вбиты крепкие рефлексы.
— Это невозможно! Это запрещено.
— А ты постарайся.
— Чтобы меня потом…
— Они-то потом. А я сейчас.
И шило продвинулось еще на полсантиметра в плоть. И скребануло по ребру. И дальше никаких препятствий у него уже не было.
— Мне продолжить?
— Н-не надо! Я всё сделаю, я передам.
— И еще, в виде маленького одолжения, подскажи мне домашние адреса твоих приятелей по службе. Ты ведь знаешь их?
— Зачем?
— На всякий случай. Если ты весточку не передашь — они передадут. Ты не бойся, я им про тебя ничего не скажу. Точно! А то они тебя на куски порвут.