— Кто сожрет? — весело спросил Рауль, чья довольная физиономия казалась Маргарет особенно бесстыжей — будто каждый мог по ней прочитать, как они целовались недавно в комнате.
— Кто-нибудь да сожрет, — убежденно заверил их Жан.
— Оставишь нас в начале Овражного проулка, — велела она, — да подождешь там!
— Вы только до ночи возвращайтесь, — попросил старик робко.
В экипаже, не успев даже толком дверь закрыть, Рауль первым делом сграбастал ее руку и нежно поцеловал запястье, едва не мурлыча, как объевшийся сметаны кот.
Маргарет шарахаться от него не стала, а мысли о пятнах корня валерианы отогнала подальше. Какая уж есть, краше она не станет, хоть скупи наряды на всем побережье.
Закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья, она нырнула в незнакомые ощущения — дыхание на тонкой коже, там, где заканчивался рукав. Легкие поглаживания кончиками пальцев — по линии жизни, по линии любви. Вспомнилось, как доверчиво и в то же время требовательно раскрылась его ладонь — в гостиной, при обеих сестрах, пусть даже Жанна была не в себе.
За локонами и блестящими пряжками прятался живой, искренний и чуткий мужчина, который тоже видел ее без шелухи — излишне крепкого телосложения или первых морщин.
И даже если Маргарет преувеличила и придумала его-свои чувства, то впервые в жизни смогла понять свою матушку, которая все бросила ради чувственных и трепетных прикосновений. Возможно, она не была такой уж дурой, а лишь подчинилась неведомой силе, которая теперь взялась за ее дочь.
Старая коляска на скрипучих рессорах была равнодушна к человеческой нежности. Она подпрыгивала на булыжной мостовой, заставляя своих пассажиров то и дело крениться в разные стороны, падать друг на друга или наоборот, сбивала романтичный настрой.
Жан остановил экипаж на небольшом пятачке, где сонные торговцы отгоняли мух от гниющих персиков и винограда. Маргарет была уверена, что под испорченными фруктами прятались настоящие товары, которые не принято выставлять напоказ.