Полетели в сторону раскрытые книги, а под ними обнаружился плоский панцирь электрической плитки. Вздулась и опала над туркой крепкая пена, и Бабкин получил наконец вожделенную кружку кофе – керамическую, огромную, как ступа Бабы-яги. Илюшину достались гейши, прогуливавшиеся под руку по перламутровым берегам старой фарфоровой чашки.
Сыщики устроились на колченогих табуретах. Сергей думал, что тут табурету и придет конец, но колченогий, не скрипнув, выдержал вес его огромного тела.
Мартынова присела на груду картонных папок.
– Ну, давайте ваши вопросы, – весело предложила Антонина.
Илюшин отпил очень горький и очень крепкий кофе и без вступлений сказал:
– Мы расследуем исчезновение картин Бурмистрова. Вчера нам сообщили, что каждую из них можно оценить от полумиллиона до миллиона…"
"Он вынужден был прерваться. Антонина изменилась в лице, а затем громкий хохот огласил подвальную мастерскую.
– А-ахахаха! Это вам… Ха-ха!.. Бурмистров сообщил? – выговорила она наконец. – Что-то он поскромничал! Что ж не миллиард?
– Это слова искусствоведа Дьячкова…
Второй взрыв смеха оборвал Илюшина.
– Узнаю Родиона Натановича, – слегка успокоившись, сказала Мартынова.
Бабкин с изумлением уставился на человека, с такой точностью угадавшего его тайное желание.
– К Дьячкову нас отправил Ясинский!
– Узнаю Адама Брониславовича, – насмешливо парировала Мартынова. – Он, конечно, масштабное жулье, но по-прежнему прокалывается на таких вот мелочах.
Илюшин вспомнил благообразного джентльмена с умным взглядом хорошо воспитанной собаки.
– Вы не виноваты, – утешила Антонина. – У вас наверняка сложилось превратное представление о том, что такое Имперский союз. Человеку со стороны и в самом деле разобраться в этом довольно непросто… Давайте я сразу скажу: картины Бурмистрова не стоят вообще ничего. Ценны разве что рамы, которые для этого кретина с манией величия нашла Анаит, обегав, между прочим, все антикварные магазины Москвы.
Бабкин тихо и счастливо засмеялся.