Она готова была пожертвовать любовью к живописи, готова была забыть о своих предпочтениях и вкусах, закрыть глаза на то, что Спицын – растиражированная бездарность… Но выставлять на всеобщее обозрение пупок? Увольте!
– Как вы смеете мне такое предлагать! – задыхаясь от возмущения, сказала она.
– А что такое, что такое? – всполошилась женщина-администратор. Но позже, вспоминая ее реакцию, Анаит ощутила, что было в этом изумлении нечто искусственное, как если бы Анаит не первая встала на дыбы при виде подъюбника.
– Это бесстыдство! Двадцать первый век за окном, а вы одеваете сотрудниц, как… как… содержанок!
– Это стиль!
– Это пошлость! Вы бы еще шесты в галерее поставили!
– И поставим, если будет необходимость! – прогремела старший администратор и поднялась. Любочка в испуге отпрянула. – А вас я больше не задерживаю!
– Я у вас сама секунды лишней не задержусь! – отрезала Анаит и вышла, гордая хотя бы тем, что оставила последнее слово за собой.
"Но стоило ей оказаться на улице, как воинственность слетела с нее. Анаит скорее пошла бы просить милостыню, чем напялила на себя то, что галерея предлагала в качестве униформы. Однако это было первое место за долгое время, где ей предложили работу. Горькое разочарование терзало ее, пока она шла вдоль старых двухэтажных особняков; перед ними на тротуар были выставлены столики под красными «маркизами», за которыми смеялись беззаботные люди, аромат выпечки разносился по улице, и бегонии в горшках шевелились от теплого ветра.
Она надеялась, что сможет вернуться домой победительницей. Представляла, как с первой зарплаты купит подарки родителям и эти вещицы станут несомненным подтверждением, что ее решение пойти на искусствоведческий вопреки их воле было правильным.
Все месяцы, что Анаит искала работу, родители встречали ее неудавшиеся попытки безмолвным укором.
И вот – такой провал.
«Приличная зарплата. Известный и уважаемый работодатель.