Он в ее подвале крысиную отраву раскладывает… Ну, и Колесников… Но Колесников-то злой, как все несостоявшиеся гении.
По особенной ясности его взгляда Сергей понял, что художник основательно набрался.
– Это правда, что Ульяшин ввел Ясинского в круг художников? – спросил Макар.
– Ну, а кому он иначе был бы нужен! Надеюсь, вы, пинкертоны недоделанные, не собираетесь Фаину подозревать? – Он вздернул бровь. – Дури-то у вас хватит. Прицепитесь к убогой…
Бабкин хотел сказать, что не прицепятся. Он готов был прозакладывать весь свой сыщицкий опыт: такие, как Клюшникова, не организуют краж из музеев.
Илюшин его опередил:
– Фигура на записи с камеры – мужская.
Ломовцев сощурился:
– А-а, камеры, точно. Я о них не подумал. Ну, так у вас все есть, карты вам в руки, братцы!
Он задрал голову к потолку и широко зевнул. Стало ясно, что их визит подходит к концу.
– Хорошие у вас пейзажи, – смущенно сказал Бабкин, поднимаясь.
Тимофей снизу пронзил его острым взглядом. Сергей подумал, что сейчас от него полетят клочки по закоулочкам, но вместо издевки Ломовцев сказал:
– Хорошие, да.
Бабкин подумал, что тоже хочет простых, понятных вещей. Пельменей, например. От мясного аромата колбасы у него подводило желудок.
– …Что думаешь о Ломовцеве? – спросил Макар, когда они вышли.
– Шут гороховый. И нытик.