Вдруг мощная ручища притянула меня к нему и усадила на его колени. Я замерла, но не отстранилась. Если ему так будет легче — я потерплю.
Терплю… Ох Лили… не обманывала бы ты себя!
Я сидела боком, чувствуя, как подо мной напряглось его тело. Он был твёрдым. Горячим. Его рука легла мне на спину — просто чтобы удержать равновесие, но в этом прикосновении было столько сдерживаемой силы, что по моему позвоночнику пробежала дрожь.
И мы сидели так — под ночным небом, среди теней и звёзд, близкие и всё ещё сдержанные. Он обнимал меня, как будто не смел сильнее, и в этом сдерживании было больше страсти, чем в любой дерзости.
Ночь была тихой, редкий порыв ветра приносил прохладу. Где-то вдали ворчал лес.
Я сидела у него на коленях, как будто так и должно было быть. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать, как его грудь вздымается под моей спиной.
Я молчала. Он — тоже. Но жар не сходил. Я подумала, что надо отвлечь его.
— Когда я была маленькой, — начала я ни с того, ни с сего, — я хотела стать птицей.
Он не ответил. Только сильнее обнял, прижимая к себе. Его подбородок упирался мне в макушку.
— А ещё — я знала все травы. У бабушки был сад, он казался мне волшебным. Она говорила, что сила растений — в их праве выбирать, кого лечить. Ты веришь, что они нас слышат?
— Да, — тихо сказал он. — У нас тоже есть такие легенды. Что трава слушает шаг. И если ты враг, она запутает тебя.
Я кивнула. Где-то внутри кольнуло странное тепло — мы разные, но… похожие.
— А ты каким был в детстве? — спросила я, чуть поворачивая голову.
Он долго молчал. Потом сказал глухо:
— Злым.
— Почему?
— Потому что меня так учили. Сказали, что я должен быть сильным. А сильный не плачет. Не прощает. Не жалеет.
Я почувствовала, как сжались его пальцы на моей талии.
— Мне тогда было семь, — продолжил он, — когда один эльф сжёг наш караван. Там была моя мать. Она не умела сражаться — только лечить. Он поджёг повозку с зелёными знаками. С теми, которые значат «мирно».
— О… — я прикрыла рот. — Я… я не знала.
— Конечно, нет. Вас учили, что вы всегда правы.
Он чуть отстранился, и мы встретились глазами.
— Почему ты не оставил меня в лесу?
Он провёл костяшками пальцев по моей щеке, медленно. Словно проверял, правда ли я — здесь.
— Потому что ты дрожала. Потому что в твоих глазах было не презрение, а боль. И я устал быть тем, кто всегда должен ненавидеть.
Между нами снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Мягкой.