— Что?
— Не хочешь ли еще использовать меня? Он не дал ей ответить, его губы прикоснулись к ее, теплые, жаждущие. На мгновение она отстранилась:
— О, если ты будешь целовать меня, я никогда не скажу тебе то, что должна.
Он улыбнулся, все еще держа ее в своих объятиях."
"— Теперь это уже не имеет значения, дорогая, ты просто слишком много взяла на себя. Ты рассчитывала, что я буду вечно терпеть эти твои «не трогай меня». Нет. Тебе казалось, что я могу выполнять твои правила, не устанавливая своих. В этом ты опять просчиталась, — он приобщил к этому высказыванию еще один глубокий поцелуй.
— Или?
— Или я бы сам переехал сюда.
— Люблю тебя, — просто сказала она и ощутила, что не может дышать из-за того, что он крепко сжал ее.
— О, Боже, я боялся, что никогда не услышу этого от тебя! Это правда? Несмотря на то, какой отвратительной задницей я был большую часть времени?
— Да, — она засмеялась, довольная его реакцией.
— Тогда прочти записку от Джеймса.
Она совсем не ожидала услышать это в такой момент и раскрыла записку, уже без любопытства. Послание было коротким:
""Поскольку Тони такая свинья, что не скажет тебе правды, то придется это сделать мне за него. Та девчонка, которая приставала в баре к Тони, провела ночь со мной. Просто она вначале выбрала Тони, как и ты, но вынуждена была остановиться на мне.
Глаза Розлинн были влажны, когда она подняла их на Энтони, и он нежно обнял ее.
— Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня, Энтони?
— Ты ведь простила меня?
— Но ты же не был не виновен.
— Тес, дорогая. Сейчас это уже не важно, ведь так? Ты по-прежнему единственная женщина, которую я хочу с тех пор, как я увидел тебя на балу у Крэнделлов, когда ты прошла мимо и обдала меня своим обаянием.
— Энтони!
Он засмеялся глубоким смехом и крепче прижал Розлинн к себе.
— Это правда, моя дорогая. Я был просто пленен тобой. — Ты был развратником!
— И остался им, — заверил он ее. — Ты и сама не хочешь, чтобы я стал моралистом. Или ты хочешь заниматься любовью в темноте, прилично одетой, так, чтобы мы не смогли касаться друг друга кожей? — его пальцы опять гладили ее волосы, перебирая их.
— Ты стала моей в ту первую ночь, когда стояла, озаренная лунным светом.