Роберт прижимался к ней все теснее, и она не могла понять, кто из них дрожит сильнее: он от страха или она от негодования.
Наконец ей удалось перевести дух, и она ответила с жаром:
— Да, но таким же образом она относится и к жестокости родителей.
— Жестокости родителей?!
Он направился было к ним, но теперь резко остановился. Его лицо, покрытое загаром, вдруг стало совершенно белым — и не от стыда или чувства вины, а от гнева. Глаза его сверкнули, они были светло‑светло‑голубые. Как льдинки, подумала Сара вначале, но теперь они так запылали, что она едва ли не физически почувствовала на своей коже ожог.
Его волосы, по сравнению с волосами Роберта, были гораздо темнее, хотя, как она заметила, эти темные густые волосы на кончиках отливали золотом: вероятно, когда‑то он жил в жарких странах.
Черты его лица удивительно напоминали черты сына, или, наоборот, Роберт был его маленькой копией. У них были одинаковые скулы, нос, рот, но, в то время как пухлая нижняя губа Роберта по‑детски дрожала от волнения и страха, губы его отца выражали чувственность и сексуальность, что вызвало у Сары желание отодвинуться от него подальше, ее тело ощутило исходящую от него опасность, которая была куда сильнее его гнева и недовольства.
— Родительской жестокости? — повторил он сурово, опять привлекая к себе ее внимание. — Что вы хотите этим сказать, что вам тут наговорил Роберт? — произнес он требовательно.
Не приближаясь к ней, даже не повышая голоса и вообще не проявляя никакой враждебности, он тем не менее пытался запугать ее, и в ответ на эту попытку она выпрямилась во весь рост, выпятила подбородок и устремила на него холодный, стальной взгляд.
— Роберт ничего не говорил, — сказала она, слегка отступив от истины.
Она увидела, как кровь бросилась ему в лицо, и поняла, что правда ему ненавистна. На нем был дорогой костюм, и Сара заметила, что руки у него сильно исцарапаны, а туфли покрыты пылью, как будто он продирался сквозь кусты.
— Иди сюда, Роберт, — сказал он жестко и нахмурился, увидев, что сын не послушался.