Машина, погромыхивая, катила сквозь теплую июльскую ночь. Слышался слабый запах робко дышащей листвы — где-то отцветали липы. Зыбкие тени, небо в звездах, словно в цветах жасмина, и между звездами самолет с зелеными и красными мигающими огнями, точно тяжелый, свирепый жук, залетевший в рой светлячков; пустынные улицы, гудящая пустота, двое пьяных, горланящих песню, звуки аккордеона из погребка… У Равика вдруг перехватило дыхание. Его обуял страх. Скорее, скорее!.. Если только еще не поздно…"
"Дом. Теплая сонная темнота.
Игрушечный парижский лифт! Скользящая вверх и вниз крохотная камера-одиночка, скрипучая, покряхтывающая, открытая сверху и по бокам; только пол, железные прутья ограждения, две лампочки — одна почти что перегорела, другая, тускло мерцающая лампочка, неплотно ввернута в патрон… Наконец последний этаж.
— Что случилось? Где он?..
— Равик, ты приехал!
— Да говори же, где?.. Что ты натворила?
Жоан отступила назад. Он прошел в комнату и осмотрелся. В комнате никого не было.
— Где это произошло? В спальне?
— Что? — переспросила она.
— У тебя есть кто-нибудь в спальне? Тут вообще есть кто-нибудь?
— Нет. С чего ты взял?
Он вопросительно посмотрел на нее.
— Неужели я могла бы пригласить тебя, если бы у меня кто-то был?
Он по-прежнему не сводил с нее глаз.
— Как это взбрело тебе на ум?
Она улыбнулась еще шире.
— Равик, — сказала она, и ему показалось, что в лицо ему бьет град: она подозревает его в ревности и наслаждается этим! Сумка с инструментами, которую он держал в руке, стала внезапно страшно тяжелой, словно в ней прибавилось сто килограммов весу. Он опустил ее на стул.
— Подлая стерва!
— Что ты? Что с тобой?
— Ты подлая стерва, — повторил он.
Он снова взял сумку, повернулся и пошел к выходу. Она сразу кинулась к нему.
— В чем дело? Не уходи! Не смей оставлять меня одну! Мне даже страшно подумать, что будет, если ты оставишь меня одну!
— Лгунья, — сказал он. — Жалкая лгунья! Ты лжешь, но это еще полбеды. Отвратительнее всего, что ты лжешь так дешево. Такими вещами не шутят.