В глубине зала совсем еще юный кельнер, с лицом обозленной крысы, посыпал опилками каменные плитки и подметал пол. Равик выбрал столик у входа. Так было удобнее: скорее удастся уйти. Он даже не снял пальто.
— Что будете пить? — спросил он."
"— Не знаю. Все равно.
— Два кальвадоса, — сказал Равик кельнеру в жилетке и рубашке с засученными рукавами. — И пачку сигарет «Честерфилд».
— У нас только французские.
— Что ж. Тогда пачку «Лоран», зеленых.
— Зеленых нет. Только синие.
Равик разглядывал руку кельнера, на ней была вытатуирована голая женщина, шагающая по облакам.
— Значит, синие, — сказал Равик.
Кельнер осклабился.
— Может, еще найдется пачка зеленых. — И удалился, шаркая туфлями.
Равик посмотрел ему вслед.
— Красные шлепанцы, — проговорил он, — и красотка, исполняющая танец живота! Похоже, он служил в турецком флоте.
Женщина положила руки на стол. Казалось, ей больше никогда их не поднять. Руки были холеные, но это еще ни о чем не говорило.
Кельнер принес рюмки и пачку сигарет.
— «Лоран», зеленые. Все-таки нашлась одна пачка.
— Так я и думал. Вы служили на флоте?
— Нет. В цирке.
— Еще лучше. — Равик подал женщине рюмку. — Вот, выпейте. Ночью кальвадос — самое подходящее. А может, хотите кофе?
— Нет.
— Выпейте залпом.
Женщина кивнула и выпила. Равик разглядывал ее. Потухшее лицо, блеклое и почти без всякого выражения. Полные, но бледные губы, их очертания словно стерлись, и только волосы естественно-золотистого цвета были очень хороши. Она носила берет. А из-под плаща виднелся синий английский костюм, сшитый у хорошего портного. Но зеленый камень в перстне был слишком велик, чтобы не быть фальшивым.
— Еще рюмку? — спросил Равик.
Женщина кивнула.
Он подозвал кельнера.
— Еще два кальвадоса. Только рюмки побольше.
— И налить побольше?
— Да.
— Значит, два двойных кальвадоса.
— Угадали.
Равик решил быстро выпить свою рюмку и уйти. Ему было скучно, и он очень устал. Вообще же он умел терпеливо переносить превратности судьбы: за плечами сорок лет беспокойной и переменчивой жизни. Ситуации вроде этой были ему не в новинку. Он жил в Париже несколько лет, страдал бессонницей и ночами часто бродил по городу — поневоле приходилось видеть всякое.
Кельнер принес заказанное.