И уже всё мое тело горит от острого удовольствия.
Последнее, что я слышала, это звуки бляшки ремня и захлопывающейся двери, как оглушающий удар, от которого звенит в ушах.
Ничего не понимаю. Наверное, так чувствуют себя люди, когда рядом разорвалась граната, полная контузия. Мой телефон звонит где-то на полу, смотрю вниз, надевая белье и брюки. Это отец, надо ответить.
– Регина, ты где?
– Я сейчас… скоро приду… в туалете, голова закружилась.
Не хочу сейчас думать о том, что произошло, но это дает надежду мне, наивной дурочке.
– Ты где была? – Лиля подозрительно смотрит, но я не обращаю на нее внимания.
Музыка затихает, ведущий что-то говорит, но я не понимаю. А когда микрофон попадает в руки моему отцу, замолкают все.
Он произносит длинную речь о фирме, о ее достижениях, но все это сказано с такой горечью, что кажется, будто он прощается со всеми.
– Спасибо всем, что вы пришли, что разделили эту радость с нами.
Собравшийся народ взволнованно задает вопросы, я сама в шоке. Как? Почему? Как папа мог допустить такое?
Матвей появляется рядом с отцом, медленно обводит холодным и оценивающим взглядом каждого присутствующего.
На меня задерживается чуть дольше, чем положено, но отводит взгляд в сторону.
Вожак потерял ко мне интерес, он получил все, что хотел.
Жаров начинает говорить в микрофон, но я не могу разобрать и слова. Голова немного кружится, и подташнивает. Прикладываю пальцы к губам, чувствуя что-то влажное и теплое.
Кровь течет из носа. Она с привкусом железа.
– Черт, Регина, ты сейчас замараешь весь костюм, надо приложить лед. Пойдем быстрее.
Лиля тянет меня за руку в сторону, не сопротивляюсь. Уже ничего не имеет значения.
Все уже сделано. Иначе не будет.
15
На кухне полумрак, тусклым светом в углу горит торшер. Отец сидит за столом, перед ним открытая бутылка водки, налитая до краев стопка и разбросанные бумаги.
– Папа, – подхожу медленно, опустив руки на его плечи, мне так невыносимо жалко его, до слез, до боли.