– Ясно, – констатирую сухо, пытаясь за этим скрыть свою боль и агонию.
Впервые закрадывается мысль, что ведь у него и его жены могут быть дети, и как тогда себя будет чувствовать мой ребенок? Видимо, все так ясно написано на моем лице, что его моментально ожесточается, а брови хмуро стягиваются на лбу.
– Ты скоро ею станешь, так что тебе не о чем беспокоиться, – тянет свои пальцы и заправляет прядь моих волос мне за ухо. – Сын получит все, что ему положено по праву рождения. Не обделю свою кровь. Не переживай, если это единственное, что тебе беспокоит.
Он глубоко ошибается, когда делает свои догадки, но поправлять его я не намерена. Только болит внутри, давит под грудиной, что вот с таким человеком меня связала жизнь. В какой–то момент я делаю шаг назад и вдруг спотыкаюсь о порог, вот только руки Галаева не дают мне упасть. Он цепко хватает меня за талию и прижимает близко к себе. Слишком близко. Сглатываю, не зная, что сейчас чувствую. Сердце гулко бьется в груди, не давая мне мыслить, ведь вся кровь, казалось, устремилась к моим пылающим щекам, не оставляя сил на работу мысли.
– Упадешь, – предостерегает своим хриплым голосом, что действует на каждую клеточку моего тела и нервную систему уж слишком опьяняюще, у меня даже кружится голова.
Убеждаю себя, что все это от нехватки кислорода.
– Справлюсь, – говорю спустя долгую паузу, опускаю свой взгляд, больше не в силах терпеть его гипнотизирующие, как у удава, глаза.
– Отдохни, я приду позже, нужно договориться о перевозе своих вещей, – доносит до меня информацию, словно отчитывается, ставит меня прямо и подталкивает к кровати. – Насчет двери не беспокойся, починят после твоего отдыха. Я приеду, и мы поужинаем, заодно и обсудим все нюансы. Кстати, насчет брачного договора, юристы подготовят все и…
– Стоп, стоп, – поднимаю в недовольстве руки, стараясь заткнуть его словесный поток, – мы ни о чем таком не договаривались.
Но судя по его сузившимся глазам, есть нечто, чего я еще не знаю. Он лишь сурово поджимает губы и так медленно демонстративно качает головой, сверкая при этом чернотой своих глаз, словно предостерегает меня от глупостей и того, что я могу сейчас произнести.