– Расскажи, как там, в Москве?
– Всё то же самое, ничего необычного.
– Говорят, Исторический музей открыли для посещений?
– Открыли, но я там ещё не был, поэтому ничего не смогу рассказать. Слышал только, что ещё не вся экспозиция готова.
– Ну а как у тебя дела, как учёба?
– А что учёба? Всё нормально. А вот в университете хуже становится.
– Что такое?
– Будут новый устав на следующий год готовить. Приказ поступил.
– Зачем?
– Прикрыть лавочку вольнодумства в учебных заведениях хотят, угроза самодержавию, так сказать.
– Что за угроза может быть в образовании? – недоумевал Иван.
– А вот, видишь ли, может быть люди. Они, когда получают знания, учатся вопросы задавать. Могут и какой неприятный поставить.
– Какой же вопрос неприятный? – спросил Иван подвыпившего Канарейкина.
– Почему вся страна принадлежит самодержавию, например? Это что же – такой государственный капитализм? Когда всё принадлежит одному человеку и его прислужникам, которые творят беззакония?
– Я тебя не понимаю.
– Так не заведено, Ваня, – горячо возразил Канарейкин. – Люди должны быть свободными.
– Но крепостное право отменили. Все свободны.
– Как же, свободны! А земля у кого? У тех, кто возделывает её? Нет, ничего не изменилось. Крестьяне работают, а деньги получает помещик.
– Они могут уйти, если не хотят.
– Ага, но нужно выкупить себя, семью. Да и куда им идти? Нет ни дома, ни работы!
– Постой, сейчас появились сезонные рабочие, которые уходят на заработки.
– Правильно ты сказал: работают. А сам Торотынский работает? Одни работают, а деньги у других. Земля должна принадлежать крестьянам. А страной не должен управлять один человек.
– Как ты себе это представляешь?
– Помнишь, во Франции была революция?
– Это когда всем головы рубили? – возмутился Иван.
– Придётся пройти через кровь, царизм сам не отдаст власть!
– Что же, опять убить царя нужно?
– А если бы и так! – воскликнул Николай.
– Чем это помогло? Александр дал свободу крестьянам, гимназии строились, чтобы люди как раз образование получали. И ты забываешь, что я теперь в полиции, и не должен слушать такие речи, – вдруг произнес Трегубов.
– И что, ты меня сдашь, посадишь в тюрьму, как вы посадили Мишу?"
"– Подожди, не приплетай Торотынского, он здесь ни при чем.