Как же ты можешь не нравиться, когда словно со страниц сказки сошел? Она раньше и не думала, что такие в реальной жизни есть.
— Поцелуешь меня?
Любава не знала, что ответить. Поцеловать? Вот так сразу? Но она почти его не знает… А что он про столицу говорил? Сейчас уже не говорит почему-то. Нет, ей не столица была нужна, а то, что Лер откроет ей сердце. Скажет, что увидел и понял: она ему милее всех благородных девушек.
Практичность, разум и весь ее жизненный опыт кричали Любаве, что в настоящей жизни благородные не влюбляются в селянок, да так, что готовы на них жениться.
— Мы с тобой будем жить долго и счастливо, сладкая, — сказал он. — Ты одна такая на всем белом свете.
Будь Любава чуть более опытной и искушенной, она бы непременно услышала иронию в его голосе. Но Любава оказалась наивнее даже обычных деревенских девушек, ведь она долгие годы жила посреди леса со стареньким учителем и об отношениях между мужчиной и женщиной могла только догадываться.
— Правда? — спросила она.
— Ага…
Он приподнял ее лицо за подбородок, коснулся ее губ большим пальцем. В глазах Лера застыло странное выражение. Любава не знала, как смотрят на любимых, но этот взгляд не был похож на взгляд любящего человека. Он будто бы оценивал ее, чуть сузив глаза.
А потом без предупреждения впился в рот поцелуем. Жадный язык беззастенчиво проникал все глубже, так что Любава не могла вздохнуть. Она не смогла ответить на такой поцелуй — просто не умела, да и растерялась.
— Нет… Не надо так… — только и смогла сказать.
— Разве ты не этого хотела, сладкая?
Его губы стали алыми, припухли. Любава прислушалась к себе: этого ли она хотела? И поняла: нет, точно нет. Ей казалось, что на утренней прогулке они оба станут смущаться, говорить глупости и смеяться, чтобы сгладить оплошность. Возьмутся за руки. А потом поцелуются, конечно.
Любава, конечно, неопытна и наивна, но полной дурой она не была. Человек, сидящий перед ней, вовсе не тот милый и славный юноша, каким она успела его вообразить. Он твердо знал, что делает, и позвал ее в лес вовсе не для того, чтобы беседы беседовать и слушать пение птичек.
— Нет, — ответила она на вопрос. — Мне надо идти.
Но Лейрас будто не слышал. Прижал ее одной рукой, губами вновь нашел ее губы.