Он взял себя в руки, напомнил себе, что веревка на яхте выдерживала и не такие нагрузки, и, стараясь не смотреть вниз, начал медленно опускаться, вытравливая свободный конец страховки. Через несколько мучительно долгих минут (по крайней мере так ему показалось) он поравнялся с лоджией ниже этажом. К несчастью, с его стороны все створки были наглухо закрыты. Конечно, можно было разбить стекло, но это могло привлечь внимание милиции…
Виктор перевел дыхание и продолжил спуск.
Прошла еще одна вечность – или еще одна минута, если верить точным швейцарским часам, – и он спустился еще на один этаж.
Виктор раскрыл ее шире и протиснулся внутрь лоджии.
На этой лоджии царил совершенно немыслимый беспорядок. Посредине стояла жуткая фанерная тумбочка, вроде тех, которые украшали спальни в пионерлагере советских времен. На ней громоздился гипсовый бюст великого садовода-селекционера Мичурина. На гипсовую голову садовода кто-то напялил потертую пеструю тюбетейку. Рядом с тумбочкой лежало большое оцинкованное корыто, до краев наполненное старыми журналами, среди которых явно лидировал неформатный «Блокнот агитатора».
Виктор невольно вспомнил, что в былые времена, когда туалетной бумаги было днем с огнем не сыскать, именно этот журнал с успехом заменял ее благодаря своему удобному формату.
Кроме перечисленных сокровищ, на лоджии имелись несколько пар лыж (одни из них ломаные), детский велосипед «Орленок» без одной педали, десяток фанерных ящиков из-под почтовых посылок, пара ломаных стульев, погнутый торшер с плафоном в виде совы и масса других никому не нужных предметов.
Видимо, жители этой квартиры, вроде гоголевского Плюшкина, не могли выкинуть ни одной самой бесполезной вещи. Виктор сталкивался с такими людьми, которые весь ненужный хлам свозили на дачу, превращая ее в филиал городской свалки. У здешних же жильцов эту роль играла лоджия.
Протиснувшись между завалами барахла, Виктор выбрался с лоджии и вошел в комнату.
Здесь был не такой беспорядок, как на лоджии, но и эта комната нуждалась в уборке.