И тем более на тему наших с Сёмой предков не загоняйся. Они у нас конченые.
Я давлюсь глотком кофе от такого откровения, а Вера абсолютно ровно продолжает, с аппетитом откусывая кусочек пиццы.
— Сёма с отцом давно не в ладах. Старый мудак думает, что если мы произошли из его спермы и были кормлены жратвой из его холодильника, то должны ему по гроб жизни. Знаешь, я и есть то перестала на этой теме. Задолбало слышать: “Ты жрёшь за мой счёт, мелкая дрянь, поэтому будешь делать так, как я скажу”.
Вера произносит эти слова с таким отвращением, что у меня внутри за неё отдаёт болью.
Да и вообще… Это каким деспотом нужно быть, чтобы девочка-подросток решила не есть за родительский счёт? Это притом, что семья у них явно небедная.
Я смотрю на Веру другими глазами. И Семёна теперь вижу иначе. Жить всё детство в конфликте, взрослеть в накалённой атмосфере — мучительно.
И у Семёна, и у Веры этот панцирь есть. У одной прикрытый розовым шёлком, у другого чёрной кожей. Но за ослепительной девичьей улыбкой и уверенным мужским взглядом скрыты конфликты детства.
— С мамой тоже не всё гладко?
— Наша мать очень нас любит, — говорит Вера, но я слышу иронию в её словах. — Но у неё свои представления о нашем счастье. И неважно, что они идут в разрез с тем, чего хотим мы сами.
Да уж.
— Но ты не парься. Это наши траблы с предками. Главное, что мой брат в тебя втрескался. И, кажется, весьма основательно.
Чувствую, как к щекам приливает кровь. Не скрою, мне приятно слышать это. В груди тоже становится тепло, и даже появляется лёгкость. Но я быстро напоминаю себе, что ситуация сложная, и нужно что-то делать.
— Если будет чудить, ты лучше мне звони, — Вера просовывает по столу бумажку с номером телефона. — Ты мне нравишься, Василина, и мне нравится мой засранец-брат, каким он становится рядом с тобой.
Она кивает на дверь кофейни, я рефлекторно поворачиваю голову, и сердце пускается вскачь. Потому что как раз в этот момент в дверном проёме появляется мой Бамблби.
38
Я срываюсь с места и бросаюсь ему прямо в объятия. Обхватываю за шею и прижимаюсь всем телом. И плевать, кто что скажет или подумает.
— Боже мой, я так испугалась, — шепчу, а у самой слёзы катиться начинают. — Ты дурак.