Мы будто два поезда, что несёмся навстречу друг другу. По одной колее.
— А знаешь, о чём я думал сегодня всю ночь в обезьяннике? — моё сердце с каждым его словом качает кровь всё яростнее. — Мне похуй было на всё, только одно раздирало — ты! Что если я сяду, то ты тут останешься без меня. Одна в этом блядском мире. И я бы запретил ждать. А сам бы сдыхал от боли, что ты найдёшь другого, что детей ему родишь. Ему! Другому! Не мне, Василина. А я хочу, чтобы мне. Вот что было было самым ужасным.
Я замираю. Внутри разливается что-то светлое и тёплое, топит каждую клеточку, а глаза начинает печь.
— Потому что влип я в тебя, Адамовна, — его голос садится до хрипоты. — Влюбился. И никто мне в этом ебучем мире больше не нужен.
Дыхание рвётся, эмоции фонтаном бьют в груди. Во всём теле будто покалывание какое-то, до самых кончиков пальцев добирается.
Ощущений так много, что я прикрываю веки, не сумев сделать это глаза в глаза, и шепчу:
— Я тоже… тоже влюбилась.
И лишь сказав всё это, я решаюсь открыть глаза. Дрожь стихает, сердцебиение выравнивается. Напряжение отпускает. И Радича тоже — я это в момент чувствую.
Семён, слабо улыбнувшись, целует меня. Мягко, нежно, трепетно, как-то очень бережно — так, как ещё ни разу до этого.
Возможно, так и есть…
39
— Люд, тише, — успокаиваю сестру. — Пожалуйста, успокойся, слышишь? Выдохни.
— Не помогло, Вась, операция не сработала. Результат совсем незначительный, нужна повторная, — рыдает сестра. — Мой малыш, мой мальчик потеряет зрение.
— Люда! — прикрикиваю громче. — Замолчи! Всё будет хорошо! Тебе же не сказали, что шансов нет.
— Да, — не унимается она. — Но у нас нет денег, Вась, их просто нет. Ещё и за первую операцию тебе долго платить."
"У меня сердце разрывается от её слёз. Мы с Людой не сказать, что были подружками, но крепкие сестринские отношения у нас были всегда. Её беда — моя беда. И наоборот. А тем более, что речь идёт о здоровье ребёнка.
— Люда, прекрати реветь. Всё найдём.