Удар мечом

 — Самых преданных выбили, разумные разбежались на все четыре, остались такие, как самогонщица Кылына да райпотребсоюзовский дед — тот был осведомителем еще у польской дефензивы, платили ему в злотых за то, что выдавал украинцев, потом продал немцам партизана и получил в награду старую клячу, — боится, как бы все это не выплыло наружу, не стало известно людям.

Впрочем, кто думает о победе? Продержаться бы еще немного, пока американцы не обрушатся на Советы, у них атомная бомба, они сотрут с земли весь этот народ, которому и дела нет до будущей великой державы».

В последние дни Сороку все чаще и чаще охватывало тупое отчаяние, к сердцу подступала темная ненависть к людям: ходят по земле, работают, детей рожают, какое-то соревнование выдумали, плюют на всего его, сорочьи, призывы к борьбе. Один из его коллег по работе в институте, которому Сорока в доверительной беседе полунамеками изложил свои представления о счастье украинского народа, едко ответил: «Есть, к сожалению, люди, ослепшие много лет назад — задурманили им головы националистической отравой, — и не видят они, что пришла на украинскую землю новая жизнь, растет национальная держава, в труде куется счастье». Сорока тогда виновато моргал глазами, втягивал голову в плечи, бормотал: «Я и сам то бачу…» — «Ни черта вы не видите, — обозлился коллега. — Примите мой совет — приглядитесь к событиям, может, хоть что-нибудь поймете. А нет, пеняйте на себя. Народ не любит, когда у него на дороге становятся». "

"И сказал это не какой-нибудь там молодык из комсомола, а уважаемый преподаватель института, всю жизнь посвятивший изучению украинских народных песен. Еще три года назад Сорока приказал бы своим «боевикам» — и прощай шановный профессор, а квартиру его с редкими записями этих самых песен — в дым бы, чтоб другим неповадно было принюхиваться к восточным ветрам. Сейчас же приходится терпеть, делать зарубки в памяти — придет время, посчитаемся.

Только придет ли такое время?

Офелия выходит на след

— Видите, как хорошо иметь распространенную фамилию! — Ива Менжерес была в прекрасном настроении.

Поездка в Зеленый Гай, несомненно, пошла ей на пользу. На щеках заиграл свежий румянец, зимний ветер коричнево прижег отбеленную кремами кожу.

Она докладывала Сороке о поездке в иронических тонах:

— Я стала совсем селяночкой — научилась коров доить и в печи обед варить. Собиралась даже замуж выйти, сватался там один хлопчина-механизатор.