Выбирай: туда тебя законопатить, или желаешь костыли на сибирской чугунке забивать?
Бандит мрачно молчал.
– Ах так? Пошел к псам! Без тебя поймаю змеюку.
Сыщик поднялся, открыл дверь и крикнул:
– Конвой! Увести дурака.
– Погодите, ваше высокоблагородие! – воскликнул арестант. – Я согласный.
Алексей Николаевич снова сел:
– Ну?
– Но обещайте, что нашего разговора никому не перескажете и на бумаге ничего не останется.
– Это можно, – сказал Лыков, отодвигая протокол допроса.
– Только где Змей живет, никому не известно…
– Зачем же ты мне тогда?.
– Я ниточку дам."
"– Всего-то? – рассердился коллежский советник. – Схитрить решил? Это тебе дорого обойдется.
Вшивкин выдохнул и сказал жалким голосом:
– Не хитрю я. Про Тугарина Змея никто вам не скажет больше меня. Потому, он хитрый.
Алексей Николаевич некоторое время разглядывал бандита, словно решал, отправить его в камеру или еще послушать. Потом милостиво хлопнул ладонью по столу:
– Говори.
– Тугаринов, ваше высокоблагородие, живет по трем паспортам.
– Какую? – оживился сыщик.
– Не привычку даже, а слабину. Баба у него была, еще до каторги, до побега. Ребятенка ему родила. Сын уродился хилый, ноги не ходят, в коляске мать его катает. Уж около десяти годов ему. Так-то парнишка сообразительный: книжки читает, парсуны рисует. На богомаза мечтает выучиться.
– Как фамилия бабы, где она живет?
Вшивкин развел руками:
– Того не знаю.
– И Тугаринов к ним ходит, как к семье?
– Ходит, мальчонку не бросает. Деньгами помогает, и вообще… Отношения там. У нас, блатных, так не принято. Чудно, ваше высокоблагородие. Он был уже «иван», когда я только в шпанку записался. Авторитетный человек! Каторгой заправлял. А вот, вишь, отношения…
– Хорошо, как ниточка годится. Поищем паралитика десяти годов. Валяй дальше про авторитетного человека. Это правда, что он много о железных дорогах знает?
– Правда.
– Он тебе наводку давал?
– Ага. Брал пятую часть, но это того стоило. Ведь Змей еще и караульщиков подговаривал, и сыскных отводил.
– Каким образом?
Бандит развел руками:
– Мне не докладывал. Думается, делился с кем надо, и смотрели потому на мои дела сквозь пальцы. Два года лафа длилась, чуял я, что пора завязывать, да жадность подвела.