— Хватит, — тихо попросила химера, и он вспомнил, как плохо она спала ночью, как ворочалась с бока на бок, не в силах найти удобную позу для отдыха. Видимо, переживала из-за сегодняшнего задания, думала о том, что ей предстоит сделать.
Да у нее же пальцы дрожат!
«А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь. До жути. До трясущихся поджилок. Ужасно. В академии Ошиаса из нас стремились вытравить этот страх. Но, кажется, после всех чудовищных пыток, которые мне пришлось пережить, боль стала пугать меня лишь сильнее».
Грид не хотела больше мучиться. Не хотела! И без того настрадалась в прошлом.
— Почему ты не попросила меня? — обратился к жене Эвер. — Я твой муж и с радостью принесу ради тебя любую жертву. Будет правильнее, если в силовое поле войду я, а не Грид…
— Нет! — резко перебила эйхарри. — Ты не выдержишь.
— Я — воин, — оскорбился Эвер. — И привык к боли.
Чудовище нетерпеливо тряхнуло головой.
— Ты не понимаешь. Даже понятия не имеешь, что это за боль. Насколько она ужасная, зверская, изнуряющая.
Фай чувствовал себя кипящим котлом, под крышкой которого собирается пар. Да какая разница, какой у Грид болевой порог! Боль-то она все равно чувствует и не обязана рисковать жизнью, жертвовать здоровьем, терпеть адские муки ради того, чтобы артефакт исполнил желание королевы.
Своего мужа чешуйчатая дрянь жалеет. А Грид, значит, можно и в расход, так что ли? Распоряжается ею как вещью, пользуясь тем, что химера ее боготворит.
— Это неправильно, — поджал губы Эвер. — Это я должен…
— Не будем спорить, — вмешалась Грид. — Я все сделаю. Никаких проблем.
Ее тон был подчеркнуто бодрым, вид — решительным, но на дне желтых глаз плескались отчаяние и безнадега.
«А я ведь боюсь боли. Не должна, но боюсь.
— Мне жаль, — вздохнуло Чудовище. — Действительно жаль, что приходится просить о помощи. С каким удовольствием я принесла бы жертву сама, но в моем состоянии, — она прижала ладонь к животу, — терпеть сильную боль опасно.
Фай не понял, что королева имеет в виду, почему трогает свой живот, а вот Эвер, похоже, догадался сразу.
Его глаза широко распахнулись.
— Инни, ты, — в голосе прозвучала неуверенность.