Сейчас же у него была своя белогривая кобыла с тихим нравом и быстрыми ногами, а еще — удобное кожаное седло и чувство собственного достоинства.
Всю дорогу Грид молчала, сдержанная и задумчивая, а у самой Завесы спешилась и что-то зашептала на ухо своей лошадке. Будто понимая человеческую речь, животное мотнуло головой, стукнуло копытом о землю и мелкой рысью побежало в лес, постепенно скрываясь за деревьями. Стало ясно: дорогу они продолжат на своих двоих. Или?..
— На чем мы поедем дальше?
Фай тоже спрыгнул с лошади и едва не подвернул ногу, приземлившись ступней на небольшой камень, спрятанный под травой и листьями.
— Не на чём — на ком, — поправила Грид."
"— И на ком же? — Фай незаметно покрутил ступней, проверяя не вывихнута ли лодыжка.
— На мне.
Фай резко вскинул голову.
О богиня… Неужели сейчас он узнает, в какого зверя умеет обращаться Грид?
Прямо на глазах у Фая все вещи, которые они взяли с собой, — а их, к слову, было совсем не много — начали уменьшаться в объеме, а затем менять форму, пока не превратились в тонкие нити, браслетом обвившие запястье Грид.
— Чары трансформации, — догадался Фай, впечатленный увиденным. Нечто похожее проделывало Чудовище во время их совместного путешествия по Сумеречным землям.
— Ага, — кивнула ведьма. — Сложное колдовство, но, если ты оборотень, ничего не поделаешь — надо развивать в себе этот дар, пусть даже склонность к бытовой магии у тебя слабая.
— Почему? — удивился Фай. — Почему именно для оборотней так важно… — Он замолчал, судорожно втянув ноздрями воздух.
Одежда на Грид начала таять. Вернее, расползаться на отдельные нити, стекающие по ее телу, как струи воды, — тонкие змейки из черной ткани. Сперва оголилось плечо (и Фай нервно сглотнул слюну), потом — грудь: зарозовел торчащий сосок (и у эльфа перехватило дыхание). Не зная, куда себя деть от неловкости, Фай покраснел, побледнел, снова покраснел и отвернулся, когда штаны на ведьме тоже начали терять свою целостность.
— Что ты творишь? — прохрипел он.
— Отвечаю на твой вопрос.
— Какой вопрос? — Фай не понимал, почему так смутился. Когда Чудовище впервые обнажилось перед ним с Эвером, чтобы искупаться в грязной луже, оставшейся от высохшей реки, его щеки не горели настолько ярко. Сейчас же он чувствовал, что сгорит, вот-вот превратится в горстку пепла, — так жарко ему сделалось.