– Как он может быть не моим, если балет – это моя жизнь, воздух, которым я дышу?
– Понимаешь, – терпеливо объяснял дедушка, – когда ты следуешь своему истинному предназначению, то все препятствия, какими бы сложными и невероятно тяжелыми они ни выпадали тебе, преодолимы. Пусть через боль, через бесконечное терпение и даже потери, но преодолимы, лишь закаляя, укрепляя тебя, делая сильнее на этом поприще. Но если ты попадаешь в ситуацию, которая полностью, совершенно безвозвратно перекрывает возможность заниматься этим делом, значит, это не твой путь.
– К лучшему, что я могу потерять пальцы на ногах и никогда больше не танцевать?! – прокричала Марианна, осуждающе глядя на деда больными глазами, стремительно наполняющимися жгучими слезами обиды.
– Почему не танцевать? – переспросил тот спокойным тоном и тепло улыбнулся. Протянул руку, вытер с ее щеки сорвавшуюся слезинку, погладил по голове и продолжил свою мысль: – Танцевать, и еще как. С полной отдачей. Только не в балете.
– А где? – зло спросила Марьяша, вытирая резким движением слезу со второй щеки.
– Но есть серьезные танцевальные коллективы, – все улыбался ей дед Игорь. – Например, ансамбль народного танца, или «Березка», или ансамбль песни и пляски Министерства обороны, достаточно сильные коллективы в госструктурах.
– Это невозможно, – покрутила головой Марианна, как-то вмиг устав от своего неожиданного эмоционального выброса, сдувшись и потускнев. – Это совершенно другая эстетика танца, другая хореография, иной рисунок, иная школа.
– Не балет, да, – согласился дед. – И эстетика другая. Но это тоже искусство танца, профессиональное и не менее серьезное, чем балет. Особенно государственного уровня, не менее значимые коллективы, чем Большой театр.
– Но… – посмотрела, совершенно растерявшись, на него Марьяша. – Это же переучиваться, менять саму физику тела, рефлексы мускулатуры, да все менять, даже сознание.