Даже мелькнула мысль: «А остался ли я человеком?» Впрочем, ответ пришёл откуда-то со стороны, вместе с приятным ощущением тепла золотой энергии: «Да, даже не сомневайся!»
А затем вновь нахлынули стёртые воспоминания. Под конец жизни что-то у Варяга пошло не так, и во всплывавших сейчас необычайно размытых и обрывочных остатках памяти это уже был совершенно другой человек. Смертельно больной, осунувшийся и доживающий последние дни, он часто подолгу ругался, понося нехорошими словами то церковников, которые «до всего докопались…» и «Всё испортили», то проклинал мою мать, «за то, что влезла ублюдку в голову…» А потом случилось что-то совсем уж непонятное.
Как я понимаю, болезнь Варяга вошла в ремиссию, и он в последние дни вроде как чувствовал себя хорошо, а потому эти куски практически полностью совпадали с тем, что я помнил до этого. За исключением того факта, что учиться в Новосиб он отправлял меня с целью удалить от родных, чтобы ослабить некий «чёртов ментальный барьер», о чём постоянно трындел себе под нос, считая, что я его не слышу.
Ну и, конечно же, тот день, почти перед самым отъездом, придя в очередной раз в дом «Наставника», я застал там троих человек в чёрных боевых костюмах, окруживших распростёртое на полу тело Варяга. И всё. Пришедшие сейчас в этом странном месте воспоминания несли в себе только то, что они повернулись ко мне, и я ещё удивился, увидев небольшие золотые восьмиконечные православные крестики на шевронах… Но ни лиц, ни чего бы то ни было иного даже в открывшемся мне сейчас разделе памяти не сохранилось.
Только шок, не помешавший мне тем не менее изготовиться к бою. Заинтересованно безразличный взгляд и вопрос, который задал незнакомец: «Это он?» Кивок головы одного из его спутников – вот и всё, что вернула мне новообретённая память.
А ведь в «известной» мне реальности тело моего наставника нашла бабка Сафронья, которая обычно утром, из жалости, заносила смертельно больному старику, некоторое время служившему в местном храме, козьего молочка.