Кто-то захохотал… Кто-то выругался. С земли подыматься начали.
— Это не дело, мир честной… — задыхаясь, сказал Кешка. — Они люди незащитные… Нешто можно?..
— Да ты что, падло… Где ключ?!
— Я не дам! — закричал Кешка сдавленным голосом. — Я Устину скажу… — И то сжимая, то разжимая кулаки, весь ощетинился, грозно загородив широкой спиною дверь. — Лучше не греши…
Мужики опешили. Кешка тяжело дышал, раздувая ноздри.
— Они всю ночь выли… Поди жаль ведь… Черти…
Кешка вдруг скривил рот, замигал, отвернулся и, быстро нахлобучив картуз, стал тереть огромным кулаком глаза.
Словно по команде налетели на него Мишка Ухорез с Сенькой Козырем, сшибли с ног, притиснули, Цыган живо ключ отнял.
— Устин!.. Усти-и-ин!.. Дедушка! — барахтаясь, кричал Кешка.
Звякнул замок, заскрипела дверь.
— Тащи его… — сердито зыкнул Пров и добродушно сказал, обращаясь к стоявшим в оцепенении бродягам: — Выходи, ребята, на улку…
Те сразу очутились в жадном, молчаливом людском кольце.
С остервеневшим Кешкой едва пять мужиков справились, бросили его в каталажку, заперли дверь.
— Удавлюсь!!
Толпа хохочет, острит и про бродяг забыла.
— Вот, Кешка, и ты в копчег попал…
— Не ори!.. Эн Тыква идет… Постой давиться-то…
Много народу собралось. Бабы поодаль стоят, шепчутся, девок мало — спят еще, парни, почти прямо с гулянки, среди мужиков жмутся, позевывают, клюют носом, детишки возле матерей на цыпочки подымаются, вытягивая шеи, на руки к матерям просятся.
Вся крыша чижовки, как поле цветами, усеяна ребятами.
Федота нет, ему некогда, на пашню укатил. Бродяги на колени опустились: только Лехман, выше всех среди толпы, столбом стоит, угрюмо смотрит в землю.
— Люди добрые… — тихо начинает Антон.
— Чуть жив… Осподи… — причмокивают бабы и качают головами.
— Смилуйтесь, люди добрые… Пожалейте…
И все время, пока он говорит, Ванька Свистопляс, стоя на коленях и широко опершись ладонями в землю, то и дело бухается в ноги мужикам и тихо, без слов, скулит…
— Пойдем, ребята!.
Толпа утихла.
— Вставай! — приказал Пров.
— Люди добрые!.. — взмолил Антон. — Меня казните, их не трогайте… Мой грех… Я все напакостил…
— Ты?! — крикнул Крысан и вылез из толпы. — И моего мальца ножом пырнул ты?!
— Ну, я… ну… — уронил Антон.
Крысан так крепко стиснул зубы, что черная бороденка хохолком вперед подалась, а скулы заходили желваками.
— Вон лесовик-то стоит!.. Орясина-то!.