— Ах, как это нет! — вспыхнула матушка и задвигала стулом.
— Веяние времени, — смиренномудро заметил гость и еще ласковей тронул дрогнувшую ногу матушки. Матушка развела коленки и быстро их сомкнула, сказав:
— От этих веяний могут выйти неприятности. Уберите вашу руку!
— При чем же тут рука?
Глаза чиновника горели. Он оправил виц-мундир, оправил бороду и стал закручивать усы.
— Одна девка другой сказала, — проговорил он: — а ты любись, чего жалеешь… Черту на колпак, что ли? — и захихикал.
Матушка тоже захихикала и погрозила ему мизинчиком.
— Что вы делаете?.. Что вы делаете? Ой! — вскрикнула она и, перегнувшись через спинку стула, страстно обхватила Федора Петровича за шею.
В дверь раздался стук.
— Это Васютка.
Десятилетний попович Вася — большой любитель всяческих событий. От усталости он шумно дышал и, захлебываясь словами, торопился:
— Дай-ка чайку… Поляки пришли.
И мальчик, хлопнув дверью, убежал.
Из окна видно серое небо, серый день и край городишка, а там, дальше, в каменных берегах, — река. По белой ее глади вьется, убегая за серую скалу, дорога.
Артамонов отошел от окна. Он чувствовал себя, как пропуделявший по дичи охотник. Черт дернул того дьяволенка не вовремя прийти.
— Я бы желал выпить водки, — сказал он.
Марина Львовна, покачивая бедрами, подошла к шкафу. Одну за другой Артамонов выпил три рюмки, а матушка только две.
— Не Марина ты, а Малина! — пришлепнув ладонь в ладонь, игриво воскликнул Федор Петрович, и…
…Сумерки надвинулись вплотную.
И опять кто-то нетерпеливо задергал скобку двери.
— Васютка, — сказал Артамонов и стал зажигать лампу.
Суетливо оправляя прическу и подушки, матушка сквозь глубокий вздох сказала:
— Теперь я понимаю сама, как пагубно действует революция даже на женщин духовного звания.