Иначе куда это сочувствие подевалось?
Он разглядывал ее и слегка морщился.
И заговаривать не спешил, как не спешил предложить присесть. Взгляд темных глаз его был холоден, и Катарина поняла, что Джон и вправду разочарован, что он тоже привык к ней иной, что нынешняя женщина не вызывает у него иных чувств, кроме как брезгливости, которую Джон все же дал себе труд скрыть.
– Я рад, что ты здорова, – наконец заговорил он. – Но, думаю, тебе стоит отдохнуть и привести себя в порядок.
Это прозвучало приказом.
И Катарина склонила голову.
"На зов колокольчика появился хмурый слуга из числа доверенных, который и препроводил Катарину в отведенные ей покои. Надо же… все по-прежнему, даже решетки на окнах.
И холод. Забранные тканью стены не греют. Дворец сложен из камня, и тот не прогревается даже летом, когда к холоду добавляются вонь и просто-таки невыносимая духота. Но сейчас камин горел. И бадью с горячей водой поставили прямо перед ним, что можно было счесть проявлением заботы.
Суета служанок. И тепло, что окутывало Катарину.
Она, кажется, задремала, поскольку, очнувшись, обнаружила себя уже в кресле, облаченной в тонкую батистовую рубашку, на которую накинули халат. Волосы Катарины вымыли и расчесали, заплели в косу, которую смутно знакомая девица – прислуги во дворце всегда хватало – уложила вокруг головы, закрепив двумя дюжинами тонких шпилек. На их вершинах поблескивали алмазы.
– Госпожа, – другая девица указала на столик, заставленный банками.
Старые? Или новые? Джон, с одной стороны, щедр, порой до расточительства, а с другой – подвержен приступам невероятной же скупости.
– О них заботились, госпожа, – служанки истолковали ее интерес по-своему. – Все в сохранности. К сожалению, у нас мало времени.
Здесь они не правы.
Время, похоже, единственное, что осталось у Катарины. Сейчас, правда, даже ее альбомы погибли. Она опустила взгляд на руки. Нахмурилась.
– Госпожа, не беспокойтесь, кожу мы отбелим. И веснушки уберем.
Не стоит.
Но Катарина промолчала. Она погладила запястье, на котором остался слабый след старинного узора. И, прислушавшись к себе, Катарина вынуждена была признать очевидное: путы исчезли. Растворились.
Когда? Тогда ли, когда она создавала флейту? Или когда отдала ее Джио? Или… Это не имеет никакого значения теперь.
Лица коснулась мягкая кисть. Скользнула по векам, тронула губы. Сладкий запах пудры заставил поморщиться, и пуховку ненадолго убрали.