— Тебе вопрос задали!
По виду точно как мой дед, но я теперь понимаю, что Давид Байсаров по сравнению с этим экземпляром просто милая рождественская елочка. В меру колючая, но в общем и целом довольно безобидная.
— Слушай, дед, ты уже полночи как с курами на насесте сидеть должен, — поворачиваюсь к нему и говорю доверительно, — иди спать и не отсвечивай.
— Смотри какой! — хлопает ладонями дедок. — А ты мне даешь спать? То храпишь, то пердишь. Попробуй тут усни.
Ах ты ж старый пиздобол! Кошусь на Василису, но она делает вид будто не слышит.
— Помолчи лучше, — предупреждаю деда тихо, смотрю как можно более неласково, — а то допиздишься.
— Ну хватит уже! — Василиса предупредительно поднимает руку, отчего ткань белоснежного медицинского халатика соблазнительно натягивается на груди. Синхронно ей натягивается трикотажная ткань на моем паху. — Давайте начнем с укола. Давид, ложитесь на живот и снимайте штаны.
О, нет! Зачем она это сказала? Оно ж больно будет сейчас на животе...
Неловко переваливаюсь со спины на бок, а она стоит со шприцом наперевес строгая и неприступная.
Шлеп! Игла со звонким хлопком вонзается в мышцу, и я шиплю сквозь зубы, судорожно сжимая челюсти.
Ауч... Сука, больно как!
— Говорю ж, то шипит, то пердит, — доносится с соседней кровати недовольный бубнеж. — А ты тут как хочешь, так и спи.
— Не понимаешь с одного раза, да? — поворачиваюсь к нему. Внезапно поддержка приходит, откуда я ее вообще не жду."
"— Георгий Петрович, ну что вы в самом деле! — говорит с укоризной девчонка, сдувая со лба непослушную прядь.
Переворачиваться, говоришь? Ну давай, если тебя не смущает палаточный городок, возвышающийся в районе моего паха.
Но смутить девчонку не так просто. Она невозмутимо окидывает взглядом колышущуюся ткань и приступает к перевязке.
У нее очень нежные и ласковые пальчики, мне так и хочется выгнуть спину и замурчать котярой.
— Тридцать семь и восемь, — сурово сдвигает брови Василиса, забирая у меня градусник, — будем капаться. Доктор сказал, у вас отравление.
— Кабачками, — мечтательно вытягиваюсь, — ой, фу ты, икрой.
— Олигарх проклятый, — никак не угомонится дедок, — миру голод грозит, а он икрой обжирается.
Еще один борец с глобализацией. Но вид вздымающейся груди Василисы отбивает охоту спорить, настраивает на мирный лад.
— Кабачковой икрой, дед, — говорю миролюбиво.