А он отлично это понял каким-то неведомым мне образом.
— Сядьте-ка поудобнее, госпожа де ла Шуэтт, — велел он мне. — Закройте глаза и положите руки на колени. Вы ещё и не слишком здоровы пока, что нехорошо, но выбора у нас с вами особого и нет.
Я послушалась — села удобно, расправила плечи, выдохнула, закрыла глаза.
— Прислушайтесь к себе. Ваша сила — она внутри вас, и было бы неплохо, если бы вы её там нашли и вызволили. Найдите это место, постарайтесь.
Откровенно говоря, мне было непонятно. Господин Валеран ничего внутри себя не искал, но от ладоней его исходило белое свечение, или хотя бы искры.
— Чем вы любите заниматься больше всего, госпожа де ла Шуэтт? — голос графа звучал негромко.
Я задумалась. Понятия не имею, чем любила заниматься Викторьенн.
Я же сама более всего любила быть среди людей и при помощи людей решать разные вопросы. Договориться. Уговорить. Убедить. И — поговорить с болезненной откровенностью, о таком, о чём говорят редко, но метко. И иногда — поговорить на камеру или на публику.
Почему-то воспоминание сжало сердце. Наша студия, лампы светят, кресло, в котором я вела свою программу, столик между мной и гостем, логотип канала за моей спиной.
Стало трудно дышать, я попыталась вдохнуть полной грудью, раскрыв рот, но как будто мне что-то мешало. Легло на грудь и лицо, и давило, давило… нет уж, я не собираюсь умирать ещё раз, ни как Вика Мирошникова, ни как Викторьенн де ла Шуэтт.
И стоило мне только это понять, как давление тут же исчезло. Необыкновенная лёгкость переполняла меня, кажется — я сейчас подпрыгну и взлечу.
Я открыла глаза… и вскочила со стула. Граф так и сидел напротив меня, но мне показалось — что-то звериное было в его облике, пока я сидела с закрытыми глазами. Снова звериные уши? Шерсть на загривке? Кончик рыжего лисьего хвоста, торчащий из-под одежды?
— Как вы себя чувствуете, госпожа де ла Шуэтт? — спросил он.