Поэтому, если тебе не сложно, когда мы закончим, изобрази раздраженное лицо и ругайся на меня сквозь зубы. Можно также, на идише. Но чтобы ни у кого лишних сомнений не возникло. Ибо если он узнает и испугается, то начнет действовать очень грубо и решительно. Ведь на кону его власть и жизнь.
– А что ставишь на кон ты? Что хочешь ты?
– Как и ты – победы мировой революции. Поэтому и стараюсь нашу армию как можно скорее перевооружить и поставить на профессиональные рельсы…
Фрунзе говорил Троцкому то, что тот хотел услышать.
Да, если бы он знал, что в 1926 году была уже предрешена победа Сталина, без всяких оговорок, то разумеется, стал его самым верным соратником. Но история полна случайностей. И то, как здесь все пойдет – большой вопрос. Ведь он, сиречь Фрунзе, выжил. Дзержинский пошел на поправку и начал чистку в ОГПУ. Понятно, еще никто не полетел со своих мест, но компроматы он точно уже ударно собирал, как и команду для этой прополки. А значит ни Ягоды, ни Ежова под рукой Иосифа Виссарионовича не окажется.
Так или иначе, но Михаил Васильевич, будучи опытным аппаратчиком старался действовать «между струек», не занимая ни чью сторону. Исход борьбы не ясен.
А ему хотелось выжить. Выжить и хорошо сделать свою работу. Постаравшись по возможности предотвратить тот ужас, который испытала его Родина в годы Великой Отечественной войны. И если для этого потребуется пожертвовать всем ЦК у него рука не дрогнет. Да и даже всей партией. Ибо что такое гибель партии по сравнению со смертью более чем тридцати миллионов соотечественников?
Вот и играл свою партию.
Поговорили.
Троцкий оживился. Он заинтересован. Да чего уж там оживился? Он был явно болезненно возбужден. Вот как глазки заблестели. И главное – взгляд стал совсем другим. Так как увидел во Фрунзе если не своего человека, то потенциально своего. Ибо враг моего врага… классика…
Дело сделано.
Начинался второй акт Мерлезонского балета.