Но ему не нужна мученица, ему нужна саба!
Новый удар и прогиб в спине стал больше, а запах женственности ударил струёй в нос.
Еще удар и член стал ныть от возбуждения.
Новый удар — сильнее, еще один и еще."
"— Отвечай Майя! Сколько! Сколько мужиков тебя трахали! — рычит Давид и слышит жалобное:
— Один! Только один!
Поверить в это сложно, почти невозможно, но Давид кивает сам себе.
— Значит, для тебя это была вторая продажа? — новый удар и наконец, стон, от которого у Давила темнеет в глазах.
— Первая.
Он отбрасывает плеть, разворачивает к себе лицо, по которому бегут слезы оставляя дорожки на щеках и целует дрожащие искусанные губы, потому что знал, знал, что она не шлюха.
Пусть она стояла там, пусть готовила свое тело для извращенца, но самое главное попала в руки именно Давида.
Было еще множество вопросов, но в голове Давида шумят волны острой похоти, разбивающиеся о здравый смысл, как о скалу и он решил оставить их на потом. Сначала, он покажет своей сабе, как можно получать удовольствие от боли.
Одна рука на шее, другая на животе и тянется вниз, и Давид кладет Майю на мягкий пол, садится между ног и продолжает давление.
Живот, шея.
— Слушай меня. Есть простое слово. Стоп. Говоришь его тогда, когда понимаешь, что не выдерживаешь, что боль уже невыносима. Поняла?
Она кивает и Давид тянет руки ниже и нащупывает нежные влажные складки. Он гладит их, внимательно наблюдая за реакцией на напряженном лице Майи.
Но взгляд сам собой тянется вниз, туда, где розовые створки скрывают чувствительный бутончик и сладостный вход в рай, в который он жаждет погрузиться, забыться там.
Он размазывает остро пахнущую влагу по кругу, давит на шею, чувствуя, что член сейчас взорвется, но сначала она, она должна познать, что боль и удовольствие настолько близко, что порой совершенно неразличимы.
— Руки за голову, — приказывает он и скалится когда беспрекословно подчиняется, приподнимая совершенную сочную грудь выше.
Игра начинается.
Давид бьет пальцами половые губы, и смотрит в глаза.
Еще удар и Майя закусывает губку. Еще удар и она прикрывает глаза.
— Смотри на меня, — требует Давид, — ты должна видеть все, что я буду с тобой делать.
Она распахивает глаза, как раз в тот момент, когда он бьет промежность снова и сильно выкручивает сосок.
Такой острый, такой разбухший, почти как головка члена Давида, уже неприятно упирающаяся в боксеры.
Он выпускает желание наружу, только расстегнув ширинку.