Чтобы скоротать время и не думать о предстоящем, Воронцов снова взялся за лопату. Решил вырезать ещё одну нишу. Песок был влажный, плотный. Ниша получилась ровная, как печурка в русской печи над козёнкой. Воронцов очистил клоком травы и зачехлил лопату, повесил её на ремень, сдвинул на поясницу, чтобы не мешала двигаться.
Штурмовики выгрузились в километре-полутора от их окопов в пуще. Построились в карусель и прицельно атаковали невидимые цели. По тому, как Илы распахивали пущу полосой, можно было понять, что навалились они на колонну.
– Командир, – позвал наблюдатель, которому Воронцов отдал свой бинокль, чтобы тот постоянно осматривал фронт перед ротой, – кажись, кто-то из нашей разведки бежит.
От леса отделилась фигура одиночного бойца. Свой. По виду, из штрафников. Заношенная до крайности гимнастёрка, пилотка блином. Да, наконец узнал бегущего бойца Воронцов – связной из группы Турчина.
Боец ещё издали замахал сорванной с головы пилоткой.
– Свой!
– Свой! – закричали со всех сторон.
– Братцы! Свой! – отозвался разведчик.
Задыхаясь и спотыкаясь, он подбежал к ротному НП, обвалился в окоп. С минуту лежал на еловой подстилке, что-то шептал, отплёвывался от тягучей слюны. Ему дали воды. Наконец отдышался, заговорил более-менее связно:
– Товарищ старший лейтенант, Турчин просил на словах передать. И записка для командира батальона. Немцы в километре отсюда. Выстроились в колонну.
Связисты уже накручивали аппарат.
Комбат Солодовников выслушал донесение Воронцова, сказал:
– Зачитайте записку командира разведгруппы.
Воронцов зачитал. Записка почти слово в слово повторяла то, о чём только что доложил разведчик.
В телефонной трубке пошуршало, пискнуло, и капитан Солодовников, как всегда перед боем, спокойный и уверенный, отдал последние распоряжения:
– Твой Турчин только что вышел на связь по рации.