Мне кажется, она не совсем отошла, после моего возвращения.
— Еще бы… Я и сама еще не отошла, — мать подошла ко мне вплотную и положила голову на мою грудь. — Никто не верил, что ты выживешь… Никто.
— Ну, ладно, не плачь, мам… Все ведь уже позади. Ну, что ты… а? Не надо, слышишь? Я жив. Все хорошо… — приговаривал я, укачивая рыдающую мать в объятьях.
— Все… Все. Я прекращаю. Не обращай внимания.
— Ага, как же. Не обращай. Всю рубашку мне промочила…"
"— Разве это рубашка? Тряпка тряпкой висит. Худющий… Тебя там совсем не кормили? Не кормили, знаю… Им там и самим жрать нечего-о, — еще горше заплакала мама.
Ничего… Ничего, брат, успокойся.
— Я пойду, Светку поцелую, и спать… Что-то никаких сил не осталось.
Глава 3
Голова болела. Но, может быть, так даже лучше. По крайней мере, в неё, гудящую, не лезли всякие мысли.
— Зеленая! Говорила же тебе, не надо столько пить…
— Ты себя-то давно в зеркало видела? — фыркнула я, опуская на нос очки. Так было намного лучше.
Нинка отмахнулась и, озираясь по сторонам, нетерпеливо заметила:
— Что-то Катька опаздывает.
— Ну, если ее не увижу, передавай привет. И в гости прилетайте. У тебя когда отпуск?
— В августе. Я же говорила! — возмутилась Нинка.
— Прости, голова дырявая. А вон и Катька бежит.
Мы с Нинкой обернулись к спешащей нам навстречу подруге и замахали руками.
— Дурдом! — пробормотала она, запыхавшись. — На входе сломалась одна из лент, и теперь там такая очередь…
Заглушая сбивчивую речь подруги, раздался механический бездушный голос:
— Началась посадка на рейс U… до Б…
— Это мой! — пробормотала я, сверяясь с посадочным талоном.
— Ну, давай тогда присядем на дорожку.
Я кивнула и уселась на стоящий чуть в стороне чемодан. Каждый раз возвращаясь на свое озеро, я чувствовала себя так странно… С одной стороны — я там выросла. Там прошло мое детство, там жили мои родители, а в могилах лежали предки. С другой… я всегда, с самого детства, мечтала вырваться из глубинки.