— Ты знаешь, сколько сейчас легионов у Генриха, и где они, каждый из них? — с трудом сдерживая разгоравшуюся ярость, спросил Всеслав у одноглазого стратега.
— А причём… — начал было Буривой, но замолчал, увидев в глазах Чародея что-то очень неприятное. Похожее на мучительную бесславную смерть. Долгую.
— При том, волхв, что за недавнее краткое время неизвестная сила начала и продолжает бесстрашно и безнаказанно грабить римские караваны на чужих землях. И в это же время начинают двигаться и сбиваться в стаи племена язычников.
— Цель, волхв, была в том, чтобы рассорить окончательно папу и императора. А не в том, чтоб влезть на гору и орать, размахивая над головой красным плащом-корзном: это мы, мы вам насовали! Мы тут! Не ждите, пока мы вашим богатствам правильное применение найдём да промеж собой сговоримся покрепче.
Буривой открывал и закрывал рот. Ставр не сводил с него вытаращенных глаз. Дедко Яр прикрыл лицо ладонями.
— Рано, волхв. Рано. Года на два ты вперёд прыгнул, кудесник. Да туда встал, где пока ни лёд крепкий не намёрз, ни гати широкой мы настелить не успели.
Чародей наконец-то моргнул, впервые, кажется, с того времени, как зашёл в гридницу. Поняв, что смысла в том, чтобы прожигать Буривоя взглядом, тыкать носом великого волхва в его ошибки, нет никакого. От этого не поедут быстрее сани с римской данью и не поправятся раненые. И легионы вражьи не исчезнут, как туман поутру. Хотя очень хотелось бы, конечно.
— Алесь. Сейчас же весть Третьяку в Полоцк.
— Есть, княже, — протяжно отозвался сотник стрелков. Тоже заметно севшим голосом.
— Пусть свяжут… тьфу ты, пусть передадут, что Всеслав-волк ждёт своих людей, что вскоре пойдут к устью Двины от устья Одера.