Здесь, в Проливах, их жертвами становились греки и отчасти болгары, а на черноморском побережье – греки и армяне. Резать безоружных и бесправных эти люди умеют, а вот отвечать за содеянное не желают. Попасть под власть русских законов им кажется страшнее смерти – ведь те не только уничтожат мнимое турецкое превосходство, но и будут карать за ранее совершенные преступления. Убийства и погромы на национальной и религиозной почве сроков давности не имеют и караются крайне жестко.
– Да, это так, – подтвердил господин Османов, – последние массовые погромы, случившиеся во время греко-турецкой войны, были всего десять лет назад, и эта кровь еще не остыла.
– Развод? – переспросил я. – Но как такое возможно, да еще сразу, прямо на заставе? Ведь это весьма длительная и непростая процедура…
– В исламе это проще, – покачал головой господин Османов, – произнес мужчина жене при свидетелях три раза слово «талак» – и развод совершен. А если упрямец не захочет освободить женщину, желающую от него уйти, то наши солдаты просто заколют его своими штыками, превратив всех его жен во вдов.
Тут мадам Натали подала голос:
– То, что было соединено силой, силой может быть и расторгнуто. Несчастные женщины вместе со своими детьми найдут у нас убежище и возможность начать новую жизнь, а принудившие их к браку самцы сгинут в безвестности на азиатском берегу…
– Аминь! – сказал Николай Бесоев и пояснил в ответ на мой недоуменный взгляд: – пока я тут буду помогать Мехмеду Ибрагимовичу в тех делах, где христианин по исповеданию предпочтительнее магометанина, моя супруга, по просьбе государя-императора, в статусе специального исполнительного агента как раз и будет курировать эти лагеря для перемещенных женщин.
– Ни один человек у нас не должен пропасть или почувствовать себя брошенным, – сказал господин Османов, – но в то же время упаси меня Всевышний вникать в женские дела.