То очки ищет, которые у нее на носу. То телефон этот. А я сижу на стуле, и чувствую такую звенящую пустоту. Что у меня даже нет сил сказать подруге, что ищет она вчерашний день. – Она же у нас агент в стане врага.
– Нет, девочки. Я сама должна… Он мне условие поставил. И я его выполню.
– Ты вернешься к козлу? – задохнулась Надька. – Просто возьмешь и ему простишь все? Да лучше в тюрьму. Да лучше на каторгу. На гильотину.
– Я вернусь к мужу, – растянула я губы в улыбке. Людоедской улыбке. – Он хочет поиграть. А мне надоело бежать и прогибаться, под его гребаный изменчивый мир.
– Что?
– Нужно притвориться испуганной дурой. Прийти к нему с повинной головой. А когда он расслабится…
– И ты готова с ним спать, и улыбаться ему. И…
– А есть другие варианты? – приподняла я бровь. Хотя. Если честно, меня передернуло от перспективы ложиться в одну кровать с мужем предателем. Да и я себя больше не чувствую чистой и непорочной.
– Есть. Варианты есть всегда. Например, пойти к твоему этому… Ну… И пусть он Райкова в бараний рог скрутит. И…
– Валя, он пальцем не пошевелит ради случайной бабы, которая сама прыгнула в его койку, – поморщилась я. – Этот человек совсем не рыцарь. Он делает только то, что ему выгодно.
– И поэтому он харю твоему муженьку чистит с периодичностью раз в несколько дней? – хохотнула Катька.
– Это моя война, девочки, – черт, у меня адреналин бурлит во всех местах. Я сто лет не чувствовала такого яростного желания жить и быть собой. С тех пор как замуж вышла и не чувствовала. Растворилась в муже сначала, потом в дочке. Ослепла, оглохла, очумела. Правы были девчонки. И мама моя была права, которая терпеть не могла Сереню с самого начала. И он платил ей той же монетой.
– А он горячий, признайся, – хихикнула Катька. Паразитка. Мне шаг до цугундера. А ее интересуют глупости.
– Кто?
– Конь в пальто. Горячев твой. Поди огонь, – фыркнула эта поганка.
– Он не мой. И не горячий. И вообще…
– Точняк.