По крайней мере, сильно не нужно. Не стоит резко менять ход истории. Нужно быть осторожным, дипломатичным, незаметным. Хотя после сегодняшнего разговора о незаметности можно забыть — они меня уже засекли.
Я медленно пошёл в сторону деревни, ноги будто сами несли, а голова всё ещё кружилась от услышанного.
А навстречу мне бежала Машка — вся зарёванная, с растрепанными волосами, выбившимися из-под платка. Лицо красное от слёз и бега, глаза опухшие, губы дрожат. За ней трусцой бежали Захар с Тимофеем и Пахомом.
Завидев меня, Машка сначала сбавила шаг, словно не поверила своим глазам. Остановилась, вгляделась, и тут её словно током ударило. Ноги подкосились, она опустилась прямо на траву, даже не глядя, куда падает, и завыла в голос. Да так горько, так пронзительно, что у меня аж душа в пятки ушла. Это был не плач — это был вопль отчаяния, накопившегося за время ожидания и страха.
Вся братия, что бежала за ней, тоже сбавила шаг, остановилась поодаль.
Я подбежал к Машке, упал рядом на колени, схватил её за плечи:
— Солнце моё, что случилось? Что ты так убиваешься?
А она, завывая и всхлипывая, стала причитать между рыданиями:
— Как… как мужик этот из леса вышел… один… сели на лошадей… ускакали… А тебя всё нет и нет… Думала… думала, что убил он тебя там… в лесу… Господи, думала… больше не увижу…
Слова её прерывались всхлипами, она дрожала всем телом, цеплялась за мою рубаху дрожащими руками.
— Дурочка ты моя, — прошептал я, гладя её по волосам.
— Но он-то вышел, а тебя всё не было! — всхлипнула она. — Всё не было! Я думала… думала…
— Вот он я, перед тобой, живой и невредимый, — сказал я, приподнимая её подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза. — Так что прекращай рыдать, это вредно для нашего будущего ребёнка.
При упоминании ребёнка её рыдания только усилились. Она вцепилась в меня, как утопающая в спасательный круг.