Степанида Федотовна не плакала. Только при выходе из вагона ткнулась в Севину грудь и застыла на мгновение. Водитель Кроткина подхватил допотопный дерматиновый чемодан и рюкзак.
— Не побей! Там банки с грибами, — предупредил Фрол Иванович и громко заплакал.
Плакал открыто, не вытирая слез и не обращая внимания на любопытные взгляды. Его с трудом довели до машины.
— Может, сто грамм? — предложил Сева, видя, что отец Фони нуждается в поддержке.
— Рано. Придет время, помяну, — ответил Фрол Иванович и, перестав потакать, уселся на заднее сиденье.
— Так всю дорогу, — пожаловалась Степанида Федотовна. — То молчит часами, то плачет в голос. Как эту страшную телеграмму принесли, взял ружье и в лес. Я за ним. Испугалась — руки на себя наложит. А он мне: «Не бойся, мать, грех на душу не возьму. Мне горе выводить надо. В лесу без народа легче. Ты ступай на станцию за билетами».
Долго тесто на дрожжах томить.
«О чем она? — подумал Кроткин. — У нее сына убили, а она пироги. Странные эти деревенские».
Степанида Федотовна дала волю слезам, только увидев покойного сына. Фрол Иванович, наоборот, у гроба не проронил ни слезинки.
В смешном сером в полосочку костюме с ватными плечами, верно, провисевшем в шкафу, что в деревнях зовут шифоньерами, от самой свадьбы до сего дня, молча поцеловал холодный лоб сына и одеревенело застыл.
Степанида Федотовна трогала Фонины руки, целовала их, ощупывала пальцами и губами лицо и мелко причитала:
— Кровинушка! На кого покинул?
До церемонии оставался час. Сева нарочно подгадал время панихиды, чтобы родители получили возможность побыть с сыном наедине.
Есть Кроткин хотел всегда, и быстрая трапеза вовсе не означала, что он человек бесчувственный. Таинственная смерть Михеева его искренне печалила. Он вырастил работника, вложил в него уйму сил и средств.