— Кумберленд, — сказал я. — Из министерства ужасов, как написал Грэм Грин.
Густав Далль медленно кивнул.
— Чеки действительны только по завтрашнее утро, — отчетливо произнес он. — Вы должны быть в Лондоне завтра утром, там же и деньги получите. Позднее же чеки недействительны.
Я сидел молча и ждал еще чего-то.
Зверь внимательно обследовал свой билет, чек, гостиничную квитанцию. Потом сложил все бумаги и сунул в конверт. Поманил Эрикссона, который стоял у сервировочного столика возле гриля.
Эрикссон заковылял к нему, переступая усталыми ногами.
— Чего не брать подносилка? — сказал Зверь.
Он был зол, это было слышно по тому, как он коверкал слова.
Эрикссон вернулся к столику и принес серебряное блюдо.
Зверь поднял конверт и опустил его на поднос.
— Эрикссон, — громко позвал я.
Он подошел ко мне. Я скомкал все бумаги в комок и уронил их на поднос.
Мы посидели молча у стола, а потом Зверь встал. Он заботливо задвинул свой стул под стол и отдал легкий поклон Густаву Даллю.
— Спасибо за угощение, — сказал он и улыбнулся: — Факт такой: чтобы так жить, как я живу в Швеция, два других человека в мире должны умирать от голод.
Крупно шагая, он обошел стол и направился к лифту.
— Жду тебя в автобусе, — сказал он, проходя мимо меня.
Когда двери лифта захлопнулись, стало совершенно тихо. Первым нарушил тишину Эрикссон:
— Зажечь камин в библиотеке?
Ответа он не получил.
— Saqueo, — сказал я чуть спустя, — это добыча, которая достается грабителям.
Густав Далль не шевелился.
Я поднял вилку и поковырял в остатках торта.
— Человек рождается для жизни, и это единственное, что у него есть, — сказал я. — И пока он живет, у него только одна работа. Кем бы ты ни был и что бы ни делал, работа у тебя одна. Не играет роли, какая у тебя профессия или образование. Работа только одна.
Густав Далль уставился на меня через стол.
— Эта работа, — сказал я, — состоит в том, чтобы попытаться сделать мир чуть лучше.
Он набычился, но не сказал ничего.
— Лучше, — повторил я. — Лучше для всех. А не только комфортабельнее для себя самого.
Густав Далль сердито откашлялся, но все еще молчал.
— Это единственное, что можно сделать в своей жизни, — сказал я. — И потом можно умереть с улыбкой на устах.
Он сидел не двигаясь. Моя вилка скребла по тарелке, среди крошек торта.