— Уппландсгатан. Но сейчас чаще всего у мамы в Тронгсунде.
Она была почти одного роста со мной. Теперь она стояла молча и смотрела мне прямо в глаза.
— Не дашь ли ты номер своего телефона? — брякнул я. И тут же досадливо прикусил губу. — На всякий случай.
Она улыбнулась, в первый раз.
У меня горели мочки, а ведь я, помнится, не краснел с тех пор, как прошел конфирмацию. Она неторопливо кивнула и сказала слишком ласково:
— Понимаю. Ты хочешь позвонить, когда решишь рассказать остальное?
Я ухмыльнулся, стараясь не выглядеть в чем-то виноватым.
Не говоря ни слова, она выписала на листке из блокнота несколько телефонных номеров — домашний, у мамы, на работе. Она молчала, пока я не распахнул перед ней дверь, подойдя слишком близко, так что ощутил запах ее волос и тела. И тогда она вдруг спросила:
— А за что ты сидел в тюрьме?
Я стоял, ухватившись за дверную ручку, наклонясь над ее пышной грудью и пытаясь удерживать взгляд на кончике ее носа — и не мог задавить ухмылку, когда ответил:
— Meurtre.
Впервые она была озадачена.
— Такой был приговор, по-французски и по-фламандски, — сказал я. — Убийство.
Вечер был длинный и нудный.
Сперва позвонила Беата, как раз перед уходом с работы. Она хотела знать, не могу ли я поработать сверхурочно в выходные дни. Что может ответить договорник, когда пожизненно нанятые должны отдыхать?
Потом позвонил Вилле, как раз перед тем, как закруглиться. Мои снимки финских актеров-любителей куда-то пропали. Дело было не в том, что они кому-то нужны, но они должны быть на месте, чтобы театр не смог свалить вину на отдел иллюстраций.
«Вечернее эхо», «Сообщения», «Актуальные новости».[23]Я налил себе виски и уселся перед телевизором. Власть и Богатство выдрючивались вовсю.
Юлиус Боммер мертв. Одинокий мужчина, который создал себе убогую жизнь, чтобы ею же и довольствоваться. Журналист, который стал бюрократом в сфере информации. Человек, который позволял только компьютерному экрану бросать себе вызов... Через двенадцать часов после того, как я передал ему дискету, он был мертв.
А потом вот явилась его дочь и попросила помощи. И все, что я мог сделать, так это уставиться на ее титьки.
Я крутил перед собой стакан с виски и смотрел на телеэкран.
Двенадцать часов.
Она уже должна была позвонить. Она должна была мгновенно понять, кто этот мертвец в Таллькруген. Но, может, она в точности такая же, как семь миллионов других шведов. Она, может, не читала «Утреннюю газету».
Двенадцать часов.