Словно лишь потому, что она была в него влюблена еще до нашей с ним встречи, она автоматически должна была знать его гораздо лучше.
– Что ты хочешь сказать? – спросила я.
Она опустила глаза, и щеки ее запылали еще ярче.
– Пойми, я не хочу сказать, что это сделал он. Но только Самир совсем не такой идеальный, как тебе кажется.
– Грета!
– Да-да. Ладно. Он – ловелас. Или, по крайней мере, был им.
– Ловелас? И за кем же он приударил?
– Это не важно. – Она снова откинулась на спинку стула и посмотрела мне в глаза.
Грета махнула рукой в сторону окна.
Я так растерялась, что не знала, что сказать. Я никогда не замечала, чтобы Самир флиртовал с другими женщинами. В общем, мы с Гретой смогли каким-то образом сменить тему, а когда я снова спросила ее об этом через какое-то время, она только покачала головой.
– Я только хотела сказать, что до свадьбы вы не так уж долго друг друга знали.
Следствие продолжалось, и меня еще несколько раз вызывали на допрос. Гуннар больше не присутствовал в допросной. Очевидно, он был на больничном, а Анн-Бритт не хотела мне рассказывать, что произошло. Меня это выбивало из колеи – Анн-Бритт я презирала, и мне очень недоставало Гуннара с его мягким голосом и успокоительным взглядом.
– Я хочу говорить с Гуннаром, – твердила я.
– Вам придется потерпеть меня, – отвечала она.
Время от времени я совершала долгие прогулки по Королевскому Мысу, любуясь красотой построенных на рубеже веков зданий, которые теперь утопали в снегу, или бродила по тропе вдоль моря. Той самой тропой шла злополучная собачница поздним декабрьским вечером.
– Ты здесь, Ясмин? – шептала я, вглядываясь в темные воды.
Но море оставалось спокойным и безмолвным и не желало со мной говорить. Оно не могло ничего рассказать о судьбе Ясмин.
Однажды я поднялась на утес Кунгсклиппан. Заградительная лента давно исчезла, а вместо нее, обозначая близость обрыва, кто-то устроил временную ограду из красных колышков, воткнутых прямо в глину.