Дарья Барышева вменяемым не считала:
– Хорош вменяемый, почти полгода нас динамил!
Ну динамил, ну и что теперь? Он большой начальник, у него здоровенный комбинат в Москве, и в Сибири еще строится, сотни рабочих, производство с миллиардным оборотом… Его дело – дать замам распоряжение, а замы уж должны заниматься рекламой. Беда в том, что все замы у Барышева – строители, а не рекламщики, в том числе Мезенцев. Наверняка они очень хорошие строители. Но в рекламе ни черта не понимают. Отсюда и проблемы.
– Ладно, Даш, не ворчи. Надеюсь, теперь веселее пойдет.
– Хорошо тогда. Грозовский порадуется.
– Он как? Оклемался?
Дарья покачала головой:
– Сказал, что помирает, велел не кантовать. Да, Гриш?
– Пельмени очень хороши, для живота и для души! – согласился Гриша и снова уткнулся в компьютер.
* * *Грозовский валялся в постели, накрывшись горой из пледов и одеял, и натурально помирал. Ему было жарко, потно, башка болела так, что хотелось лезть на стену. И еще – очень было себя жалко.
Грозовский ненавидел грипп, ненавидел болеть, ненавидел больных, и вообще, лучше бы он застрелился, чем так мучиться.
Зазвонили в дверь. Домработница, что ли, приперлась? На фига, спрашивается?! Он ей приходить не велел. Домработница, конечно, не так чтобы в полном смысле слова женщина… Но все равно ни к чему даже такой женщине лицезреть плейбоя, красавца и душку Грозовского в байковой пижаме и с соплями до пупа.
Нет, домработница звонить не станет.
Стеная и костеря все на свете, Дмитрий поволокся в прихожую, открыл дверь и без сил оперся о косяк. В дверях стояла завхоз Надежда Кудряшова – свежая, румяная, с рассыпавшимися по плечам рыжими, совершенно тициановскими волосами. В обеих руках завхоз Кудряшова держала пакеты.
Надежда отодвинула обалдевшего Грозовского с дороги, поставила пакеты на диванчик в холле, сняла плащ.
Дмитрий открыл было рот, чтобы сообщить завхозу Кудряшовой о несвоевременности этого визита и выгнать ее к чертовой матери вон. Но Надежда и слова ему сказать не дала.
– Вы почему в «глазок» не смотрите, Дмитрий Эдуардович? – строго спросила она.
Чего? Какой, на фиг, «глазок»?! Господи, мало на его бедную голову гриппа, так теперь еще эта… явилась.