Какое-то время он крепился, а потом все же захохотал, и из-под одеяла высунулась рука и утянула ее туда, где было горячо и щекотно."
"Некоторое время они целовались под одеялом, а потом Ольга вынырнула, просто чтобы подышать немного.
– Мама!
Они замерли, как школьники, застигнутые родителями на бабушкином ковровом диване.
– Е-мое…
Ольга быстро зажала ему рот рукой. Если лежать тихо и признаков жизни не подавать, может, еще и…
– Мама! Мам, вставай!
– Да что такое-то?! Чего она поднялась ни свет ни заря?!
Ольга вздохнула.
Ничего не выйдет, это уже ясно как день.
День, день…
День настал, ничего не поделаешь. Лучше бы еще хоть немножко он не наставал, честное слово!
– У Машки сегодня утренник. Вчера она никак не засыпала, а теперь вот видишь… готово дело!
– Вижу. – Вид у Стаса был сердитый, и Ольга, просто чтоб его утешить, прошептала ему в самое ушко:
– Ничего, мы вечером все успеем. Да?
Он пожал плечами и зевнул, широко, во всю пасть. У него были великолепные крупные, белые зубы, как у молодого хищного зверя.
– Ты на утренник-то приедешь, папочка?
Стас захлопнул рот так, что зубы клацнули.
– Там поглядим.
Дверь скрипнула, и Ольга нырнула под одеяло – где-то там осталась ее скомканная ночная рубашка. В дверном проеме показалась растрепанная Машкина голова, которая сказала громким шепотом, со смешным негодованием:
– Мама! Ну, мама же!
– Машка, сколько раз мы с папой говорили, что в спальню заходить нельзя! Сначала нужно постучать, потом подождать, когда мы ответим, и только потом…
– Да-а, потом!.
– Не поставят.
– Поставят.
– Маш, выйди сейчас же, – сказал Стас внушительно, и Машку как ветром сдуло. Отца они с Мишкой побаивались немного, но Ольга считала, что это даже хорошо – раз побаиваются, значит, уважают, а авторитет отца в воспитании детей первое дело, по крайней мере, так в книжках пишут.
– Маша, я иду! И не беспокойся ты, никуда мы не опоздаем!
Пока закипал чайник, Ольга взболтала омлет в большой керамической миске – внутри миски были нарисованы цветы и птицы, ей очень нравилось. Все-таки когда-то она рисовала, и Григорий Матвеевич, учитель, говорил, что она «подает надежды». Цветы и птицы были куплены на базаре у грустного пожилого узбека, который уверял, что такими узорами расписывают посуду берберские гончары.