Он сказал, что им с ней… хорошо. Лучше, чем с зэчкой…
– Он сказал!.. Это ваши дети! Какая Анна Каренина у нас завелась! Что? Вот так вот и отдадите своих детей новой мамаше? В распыл пустите? Пусть как хотят живут? Сколько им лет, вашим детям?!
– Мишке восемь, а Машке четыре.
– Младенцы! Они не виноваты, что у них отец подлец! Первосортнейший подлец! Хотите, чтобы они с подлецом жили?!
– Я ничего не хочу. Я жить не хочу.
– От хотенья вашего ничего не изменится, Оленька. Вам надо сильной быть. Твердой, как скала гранитная.
Как бороться? С кем? Она слабая. Она не умеет бороться!
– Придется научиться! Выхода нет. Трусость – подлейшее качество, а нам на сегодня подлости достаточно! Вполне-с… Поднимайтесь, поднимайтесь потихоньку, Оленька. Пойдемте!
Куда? Ей некуда идти. Нет больше дома, нет семьи, ее место – тут, рядом с трупом брошенной, никому больше не нужной машинки. Она сама – такая же, отслужившая свое рухлядь.
Но Григорий Матвеевич был другого мнения.
* * *Ветви оливковых деревьев тихонько шелестели, яркие бабочки, с воробья размером, порхали над рощей. Как же в этой Греции жарко, просто невыносимо. Сесть бы сейчас в тенечек. Но тени нигде нет, даже под деревьями. Солнце палит нещадно, все тело горит, и во рту пересохло, а укрыться негде. Страшно хочется пить…
– Пить… Пить хочется…
Григорий Матвеевич засуетился, схватил чашку, налил водички из чайника, приподнял Ольгу на подушке:
– Вот, голубушка… Попейте… Ах ты, господи, несчастье… Пейте, пейте, полегчает… При температуре надо много пить…
Ольга жадно выпила, откинулась на подушку.
Напугавшись высоченной температуры, Григорий Матвеевич вызвал «Скорую». Приехал врач – молодой, румяный, улыбчивый. Сказал – грипп. Рановато что-то в этом году, обычно в ноябре начинается… Велел давать Ольге антибиотики, аспирин, теплое питье – и через неделю все будет в порядке.
Доела, отставила мисочку.
– Григорий Матвеевич, а где мои вещи?
Вещи ее, выстиранные и выглаженные, лежали на стуле, тут же в комнате.
– Вон они, Оленька, дожидаются вас.